Александр Кушнир

Хедлайнеры (фрагменты из книги)


Глава I. Майский Чай

Глава II. Борис Гребенщиков

Глава III. Илья Лагутенко

Глава IV. Максим Фадеев

Глава V. Земфира

Глава VI. Глюкоза

Глава VII. Леонид Бурлаков

Глава VIII. Илья Кормильцев


Глава II. Борис Гребенщиков


При нормальной системе жизни в обществе существует масса людей, для которых возможность заработать деньги одновременно совпадает с удовольствием отрекламировать продукцию любимого артиста. И на Beatles, и на Rolling Stones работала целая команда, которой было небезразлично, что музыканты делают. Для них удовольствие это рекламировать, удовольствие сделать так, чтобы все остальные люди узнали о новых работах этих групп….
Реклама выходящего в свет произведения искусства нормальна и необходима. Это украшает жизнь. Меня с детства устраивала система, при которой в день выхода нового альбома любимой группы все бегут в лавку и его покупают. Мне хочется заранее знать, когда появится конкретная пластинка, хочется знать, какого числа по этому поводу у меня будет праздник. Для меня это естественная форма поведения.
Если бы я вырос на музыке «Аквариума», то тоже, естественно, хотел бы знать, когда у группы появится новый диск. И точно так же побежал бы его покупать — это делает интересной мою жизнь, как покупателя.

Борис Гребенщиков, 1995 год


В самом начале 90-х вокруг «Аквариума» постоянно витало напряжение. «Аквариум» распался. «Аквариум» собрался. Опять распался. Вроде бы навсегда. Как Beatles. По-настоящему.
Бесчисленные «последние концерты». Вот звучит «Пригородный блюз» — перекрашенный в угарного блондина вокалист «Аквариума» падает на колени перед нереально трезвым Майком. Сорванный голос, растоптанные в хлам барабаны, разбитые гитары. Это конец, my friend. Это конец…
Еще не существовало толстых книг про «Аквариум», видеофильмов, юбилейных концертов, антологий, сайтов, DVD. Утонул в Волге Саша Куссуль, но еще были живы Дюша, Курехин и Миша Из Города Скрипящих Статуй. Еще не эмигрировали Титов и Фагот, а Мик Тэйлор не нарезал на гитаре «Таможенный блюз». Вилли Усов уже не клеил на картонные коробки «Аквариума» черно-белые обложки, а обдолбанный The Band еще не догадывался, что будет записывать «Лилит». Список можно продолжить…
Во главе всей этой глыбы стоит Борис Гребенщиков. К этому человеку всегда было много уважения и любви. Whole Lotta Love. Возможно, это рассказ о любви.


1. Реальный «Аквариум»: между мифом и легендой
Древние мудрецы верно говорили: внутри человека должен быть покой. Только в таком состоянии можно что-то реально сделать.

Борис Гребенщиков


Зимой 93 года с опозданием в несколько лет я впервые увидел Гребенщикова вблизи. В два часа дня в полупустом нетопленом зале ДК Горбунова реанимированный после очередного распада «Аквариум» общался с прессой. Не считая посмертного «Черного альбома» группы «Кино», это была первая профессиональная пресс-конференция отечественных рок-музыкантов. Информационным поводом для брифинга стала концертная презентация «Русского альбома», которую проводила фирма «Фили».
Акцию вела моя хорошая знакомая Оля Немцова, в недалеком прошлом — редактор культурологического рок-журнала «ДВР». Как человек, воспитанный в лучших традициях филфака Дальневосточного университета, Оля не тянула одеяло на себя и давала возможность музыкантам раскрыться во всей красе. Красы хватало на всех.
Бардачный «Аквариум» нарисовался в зале с получасовым опозданием. Самые кайфовые в мире представители «поколения дворников и сторожей» с легким грохотом сели на стулья, стоявшие перед сценой. Все правильно — глаза в глаза с журналистами, разместившимися в первых рядах партера. Только через несколько лет я начал врубаться, что зрачки у «президиума» и прессы должны быть на одном уровне. А тогда это выглядело хоть и интуитивно, но очень органично. На уровне волн, флюидов, вибраций, если хотите.
На пресс-конференцию, как мне помнится, не было никакой аккредитации. Кто захотел, тот и пришел. Источник информации — народная молва. Не было раздаточных материалов, мерчендайзинга или хотя бы скромного фуршета. Не было микрофонов — ни у музыкантов, ни у журналистов, ни у ведущей. Зачем? Ведь это не концерт! Люди пришли пообщаться. Негласно подразумевалось — мол, кто хочет услышать, может услышать. Так сказать, имеет шанс.
…Гребенщиков сел аккурат между двух Алексеев — по-видимому, чтобы исполнялись желания. Слева от БГ восседал гламурный Леша Рацен — хоть сейчас вешай на стенку его постер в духе «идеальный барабанщик в стиле new wave». Справа находился гитарист Леша Зубарев, невинный кудрявый ангел в круглых ленноновских очках. Рядом окопался выходец из древней Казани — настоящий пришелец из астрала, дипломированный римлянин и флейтист Олег Сакмаров. На его черной футболке красовался ультрарадикальный слоган «No Sex». Периодически Сакмаров закатывал глаза к небу и общался с прессой исключительно в эзотерическом ключе. Весь этот колхоз расположился на фоне задника с изображением входа в одну из коломенских церквей — по словам Гребенщикова, «психофизический вектор, магнетически воздействующий на зал».

После дежурных приветствий Гребенщиков подвинул стул поближе к народу и… рок-н-ролл стартовал. «Рок-музыка — чудовищное изобретение человечества», — с философским выражением лица изрек БГ, и стало понятно, что «Аквариум» захватил инициативу. Вопросы не имели для Гребенщикова никакого значения, а это уже признак высокого класса.
«„Аквариум“ — не образ жизни, а знамение. — Борис Борисович достал из запасников весь арсенал заготовок, отточенных им за годы общения с журналистами. — Мы — бурлаки. Это серьезно. Из Небесного Иерусалима вытекает Небесная Ганга. Вдоль ее берегов мы и бурлачим. Кроме того, в каком-то измерении Небесная Ганга пересекается с Волгой».
Сорокалетний Гребенщиков изящно уходил в сторону от вопросов о пиратстве («у меня нет юридического сознания»), а затем переносился в область рок-н-ролльной мифологизации: «Русского рока не существует, а Россия слишком отличается от всего того, что происходит вокруг. Страна управляется чудесами, и наша музыка должна быть мистической и религиозной».
С необычайной легкостью лидер «Аквариума» демонстрировал окружающим свою высокую степень погружения в дзен. Похоже, он действительно впервые прочитал «Дао дэ цзин» в 15-летнем возрасте. Поэтому неудивительно, что вскоре игра с представителями масс-медиа пошла в одни ворота.
«А с кем из ваших коллег-музыкантов вы больше всех общаетесь?» — спросил кто-то из любознательных журналистов. «Очень мало с кем, — задумчиво произнес БГ. — Мы же монахи...»
Ближе к финалу пресс-конференции откуда-то из-за кулис к группе подвалил басист «золотого состава 80-х» Саша Титов — с бутылочкой воды в руках, эдакий снисходительный Раймонд Паулс от ленинградского рок-н-ролла. Он, конечно же, опять банально проспал, но выглядело это как бы символично — «я, мол, снова с „Аквариумом“, но пока еще не на все сто». Как будто оставлял себе ходы для отступления… Я спросил у него что-то про «Колибри», дебютный альбом которых Тит активно продюсировал. Басист «Аквариума» что-то ответил.
Гребенщиков не без интереса наблюдал за беседой, а затем как-то торжественно изрек: «Когда восстанет король Артур, это будет для нас сигналом», и пресс-конференция завершилась на самой жизнеутверждающей ноте — словно лучшие песни Соловьева-Седого.
Я не помню подробностей, но впечатления от общения с «партизанами полной Луны» оказались сильными. Получалось, что в устах Гребенщикова любая фраза начинала приобретать эпический характер — словно высеченная золотом на мраморе. И еще я почувствовал, какая громадная дистанция отделяет его компьютерные мозги от всего внешнего мира. Включая присутствующих на пресс-конференции.
…После окончания акции мне удалось пройти в гримерку и перекинуться с музыкантами парой слов. Олег Сакмаров, к примеру, даже обиделся — мол, почему Титову задали вопрос про «Колибри», а ему — не задали. «Большой грех такой завершенный образ портить», — выкрутился я, вручив Олегу толстый глянцевый журнал с моим развернутым материалом по «Русскому альбому». Еще один экземпляр был презентован директору «Аквариума» Мише Гольду.
В это время Борис Борисович сидел в позе лотоса в углу гримерки и бормотал себе под нос какие-то заунывные мантры. У меня к нему накопилась масса вопросов, но врываться с мирской суетой в этот оазис гармонии было попросту грешно. И я решил не рушить ауру.
…После пресс-конференции стало очевидно, что в медийной плоскости большинство русских артистов находятся по сравнению с «Аквариумом» в каменном веке. А годы подполья, перестройки и пресловутый «американский этап» подарили Гребенщикову психологическую устойчивость к любому мифотворчеству. Мне жутко захотелось покопаться во всем этом Клондайке и, по возможности, добраться до сути и истоков явления.
Прежде всего, я поехал в Питер — с целью пообщаться с креативным окружением БГ. Наиболее продуктивно мы поговорили с автором большинства обложек «Аквариума» 80-х Вилли Усовым. Он был по-питерски гостеприимен и на все вопросы отвечал максимально обстоятельно.
«С самого начала Гребенщиков играл серьезную рок-музыку. — Вилли сидел в уютной фотомастерской на Васильевском острове и не без удовольствия вспоминал времена «золотого состава» «Аквариума». — Иногда творчество раннего БГ напоминало Боба Дилана, иногда — Боуи. Примечательно, что на одном из первых концертов Гребенщиков пел „Across the Universe“ не в канонической версии Beatles, а в аранжировке Боуи. Для Бориса творчество и имидж Дэвида Боуи были словно фантом. Но при этом вокалист „Аквариума“ являлся человеком, который, помимо своих очевидных достоинств — глубокой поэзии, свободного английского, интуитивного вокала, — всегда умел быть притягательным для окружающих и мог создать из песен какую-то тайну. Чтобы вопросы сыпались у слушателей один за другим: „а почему?“, „как это?“, „а что?“, „а зачем?“».
Впечатлившись общением с Вилли, я, вернувшись в Москву, по самую макушку влез в домашние архивы, пытаясь восстановить прерванную связь времен. Листая пожелтевшие от времени самиздатовские журналы, я понял, что лидер «Аквариума» — опытный пиарщик с активной практикой саморекламы лет эдак в тридцать. В 1977 году он был идеологом и одним из создателей первого подпольного рок-журнала «Рокси». Также выяснилось, что именно Борис Борисович стал автором первого в России музыкального пресс-релиза.
Задумайтесь. Ни Макаревич, ни Майк Науменко, ни Градский, ни Эдита Пьеха пресс-релизы тогда не писали. Шел далекий 1981 год, и Гребенщиков прекрасно понимал, что помощи в продвижении группы ему ждать неоткуда. Поэтому он от руки написал текст, который назывался «Правдивая история „Аквариума“». Позднее он был опубликован в московском самиздатовском журнале «Зеркало» и сопровождался подзаголовком: «Правдивая история „Аквариума“, предвзято изложенная мною (который далее из скромности упоминается как БГ) при боли в зубе (или в вагоне электрички) — посему часто невнятная, но максимально правдоподобная».
Любопытно, что молодой вождь «Аквариума» обошел в тексте все острые углы — в частности, не упомянул про скандал на рок-фестивале «Тбилиси-80», после которого он пулей вылетел из комсомола и лишился работы. Юный БГ еще не был знаком с крылатым высказыванием Пугачевой «не стоит путать интервью и исповедь», но, судя по всему, чувствовал такие вещи кожей. Одним словом, дипломат.
Еще один аспект «Правдивой истории» — ставшая с годами крылатой фраза о том, что «„Аквариум“ это не музыкальная группа, а образ жизни». Я всегда был поклонником этого емкого слогана — наверное, до тех пор, пока мне в руки не попался диск Rolling Stones 64 года, на задней обложке которого ушлый продюсер Эндрю Олдхэм изрек в чем-то похожую мысль: «The Rolling Stones are more than just a group — they are a way of life». «Хорошая идея, — подумал я. — Так и тянет ее процитировать».
Выводов было много, но мне стало понятно, какая у лидера «Аквариума» мощная школа самопозиционирования. Причем не только практическая, но и теоретическая…
«Корни мои — в русском городском шансоне», — признался как-то БГ в одном из интервью. Это противоречило многому из того, что лидер «Аквариума» говорил раньше. Но я даже не удивился. Это как у Борхеса — в загадке про шахматы не должно быть слова «шахматы»…
Вскоре я наткнулся в самиздате на совместное интервью Гребенщикова с Сергеем Курехиным, которое взорвало мой мозг до основания.

«Для нас есть три точки отсчета в теперешней музыке, — с серьезными лицами вещали музыканты «Аквариума». — Это Псевдо-Дионисий Ареопагит — христианский писатель, один из первых. Это Брюс Ли — не как живая фигура, а как миф. И Майлз Дэвис, но не как музыкант, а как старик-негр, который дает самые наглые интервью».
Интервью БГ датировалось 1983 годом. Даже если сей безумный монолог инициировался гением Курехина или чтением фэнтези Толкиена, это высказывание провоцировало целую культурную революцию в теории музыкальной рекламы. Так легко и изящно никто из российских рокеров себя не позиционировал. Судя по всему, серьезных конкурентов у Гребенщикова в этом вопросе не было. Ни тогда — в 80-х, ни потом — в 90-х…


2. Начало сотрудничества
Я вообще решил не давать большие интервью, потому что авторы пишут не так, как я говорю. В итоге получается, что я вещаю истину в последней инстанции. А это вредит облику группы.

Борис Гребенщиков, 1986 год.


Сейчас я понимаю, что с лидером «Аквариума» мы должны были пересечься еще в конце 80-х. Но произошло это лишь летом 1995 года. В тот момент я закончил работу над энциклопедией «Золотое подполье» и без всякой паузы перескочил на «второй том» отечественной субкультуры 80-х — книгу «100 магнитоальбомов советского рока».
Волею судьбы одним из первых собеседников по данной теме оказался Борис Гребенщиков. В тот момент лидер «Аквариума» вместе с моим другом Александром С. Волковым заканчивал работу над дизайном нового альбома «Навигатор». В итоге наши пути во времени и пространстве органично пересеклись.

Мы встретились у общих друзей в одном из офисов на Солянке. Я планировал пообщаться с идеологом «Аквариума» на несколько тем — начиная от магнитофонной культуры и заканчивая ролью рекламы в музыкальном бизнесе. Интервью у Гребенщикова я брал впервые, поэтому одел накрахмаленную белую рубашку, что в последний раз делал, кажется, только в день свадьбы.
Борис Борисович прибыл на встречу без опозданий в сопровождении Саши Липницкого, в недалеком прошлом — басиста группы «Звуки Му». На БГ была холщовая рубашка, волосы собраны в хвост, на носу — беззащитные веснушки. В ухе торчала бронзовая серьга антикварного происхождения, пальцы в старинных перстнях, на груди болталась какая-то буддистская шамбала-мандала. Лидер «Аквариума» только что закончил работу над «Навигатором» и глаза его прямо-таки светились простым человеческим счастьем.

— Мы, кажется, не представлены, — с безупречной учтивостью произнес Гребенщиков. Визиток «Кушнир Продакшн» у меня еще не было, поэтому пришлось промямлить что-то вроде «самый продажный московский рок-журналист». Заявление прошло «на ура» — БГ и Липницкий весело переглянулись. Ободренный столь удачным началом, я включил диктофон.
— Как мы будем общаться? — соблюдая формальности этикета, спросил я у Гребенщикова. — На «ты»? Или на «вы»?
Борис Борисович на секунду задумался, затем внимательно посмотрел на оправу моих очков, улыбнулся и предложил неожиданный вариант:
— Давай я буду называть тебя на «вы»… А ты, то есть «вы», будете называть меня на «ты»...
Прикол понравился. На том и порешили. И что удивительно, до конца интервью никто из отведенной ему правилами игры роли не вышел.
Вообще-то я добросовестно подготовился к встрече. «Интересно, что ждет меня сегодня: интервью или исповедь?» — волновался я накануне. Угадать это, глядя на Гребенщикова, который внимательно изучал мой список «100 магнитоальбомов» (та еще авантюра!), было невозможно. Вплоть до того самого момента, когда, увидев на 94-й позиции культовую подмосковную группу «Хуй забей», Борис Борисович обрадовался как ребенок. Глядя на него, как ребенок обрадовался и я.
— Кстати, а как вы «Хуй забей» будете писать в книге? — полюбопытствовал вождь «Аквариума». — Через многоточие? Или как аббревиатуру «ХЗ»?
— Пока не знаю, — беззаботно ответил я. — Наверное, через многоточие. Да хер с ним… Сегодня меня больше волнует «Аквариум»: альбомы «Треугольник», «Табу», «День Серебра», «Дети декабря». Давай попытаемся вспомнить эмоциональные нюансы из студийной жизни того времени…
Как раз в эти июльские дни мой приятель Сева Гродский подарил мне кассетный диктофон «Sony», на который БГ с ходу наговорил чуть ли не вторую часть «Правдивой истории «Аквариума». Несмотря на безжалостные офисные телефоны, которые звонили каждые три минуты, ответы порой опережали вопросы. В какой-то момент у меня возникло ощущение, что мы находимся на одной волне. «Можно еще кофеечку?» — периодически Гребенщиков тревожил покой томных секретарш. Время летело незаметно.
Не обошлось, что называется, без казусов. В списке «100 магнитоальбомов» присутствовали все культовые релизы «Аквариума» 80-х, но отсутствовал самый главный — «Радио Африка».

Гребенщиков, несмотря на всю свою отутюженную вежливость, немного прифигел и недоверчиво просмотрел весь список. Потом прочитал его еще раз. Казалось, он не верит собственным глазам.
— А где «Радио Африка»? — немного смущаясь, тихо спросил он. Но я не растерялся.
Я-то и сейчас не слишком склонен к аналитике, а тогда и вовсе путешествовал по жизни «галопом по Европам». Причем как в переносном смысле, так и в прямом. В первую очередь, от этого страдала глубина. Глубина восприятия. Согласитесь, что для адекватного прослушивания «Радио Африка» нужна элементарная искусствоведческая подготовка. Это вам не «Табу». И не «Синий альбом». Мне же казалось, что в «Радио Африка», скажем так, маловато драйва и многовато Курехина, всяких шумов и фри-джаза. Общую картину альбома портил безобразно записанный гимн «Рок-н-ролл мертв». Поэтому я гордо выпятил грудь и с уверенностью современных тигров музыкального интернета вынес вердикт:
— «Радио Африка»? Да что-то он мне не очень… Какой-то этот альбом мутный и непонятный.
В ответ на столь неотразимые аргументы Борис Борисович великодушно промолчал. Дальше было еще смешнее (грустнее). По воле случая мне предложили царский гонорар за эксклюзивное интервью с БГ в «Рекламный мир» — одно из первых российских изданий об «искусстве рекламы». Тут очень вовремя подвернулся «Навигатор», который «Аквариум» вроде как собирался раскручивать. В итоге можно было и рыбку съесть, и не простудиться.
Обсудив ретроспективы и перспективы русского рока, мы переключились на другие вопросы. В частности, о роли рекламы в жизни современных отечественных рок-музыкантов. Как я сейчас понимаю, по сути дела мы обсуждали вакуум.
— Откровенно говоря, я считаю новый альбом «Навигатор» лучшим за всю историю группы. Поэтому вполне логично, что определенные структуры будут информировать страну о том, что альбом существует. Чем больше людей будут знать о том, что он вышел, тем лучше. В этом и есть смысл рекламы… У нас в стране очень долго ни рок-группы, ни люди, которые рекламировали их деятельность, денег заработать не могли. Если сейчас положение изменится, то будет очень хорошо. Сегодня совершенно очевидно, что рекламная индустрия интенсивно развивается и приобретает все более интересные очертания.
Со стороны картина нашего общения выглядела сюрреалистично — в духе самых безумных полотен Гойи. В респектабельном офисе на Солянке в блаженном состоянии двустороннего гипноза сидят космонавты. Оба — без скафандров и довольно бойко рассуждают о какой-то второй реальности. О том, чего, по сути дела, в России еще нет. О пошаговой пресс-поддержке, о прямой и косвенной рекламе альбомов, о public relations, наконец. Я типа спрашиваю о специфике рекламной кампании в русском роке, а БГ гипотетически об этой специфике рассказывает:
— Реклама выходящего в свет произведения искусства нормальна и необходима. Это украшает жизнь. Меня с детства устраивала и до сих пор устраивает та система, при которой в тот день, когда выходит новый альбом любимой группы, все бегут в лавку и его покупают. Мне хочется заранее знать, когда появляется конкретная пластинка, хочется знать, какого числа по этому поводу у меня будет праздник. Для меня это естественная форма поведения… Если бы я вырос на музыке «Аквариума», то тоже, естественно, хотел бы знать, когда у группы появится новый диск. И точно так же побежал бы его покупать — это делает интересной мою жизнь, как покупателя.
Ближе к концу этой футуристической беседы с нами вышел в астрал концертный директор «Аквариума» Миша Гольд, который поведал мне на диктофон о роли Комитета по культуре Санкт-Петербурга, а также о финансовой помощи ряда банковских структур.
— К этому проекту мы готовились давно — и давно искали приемлемые для нас формы сотрудничества, — важно заявил Гольд. — «Аквариум» — существо самостоятельное, никогда не жившее ни с кем вместе и никогда не бывшее кому-то что-то должным. Группа умеет делать музыку, умеет продвигать ее на рынке, но не умеет работать с деньгами.
Выслушав весь этот поток откровений, я предложил Гольду пойти попить пивка и в сжатые сроки научить его работать с деньгами. «Yes!» — с энтузиазмом отозвался на мое предложение топ-менеджер «Аквариума».
Буквально через сорок минут Гребенщиков оказался на каком-то телеэфире в Останкино, а мы с Гольдом жадно уплетали жареную курицу у меня дома. В ярких красках я расписал своему новому приятелю пресс-конференции, которые провел, рассказал про тиражи журналов и газет, в которых печатался. Меня послушать, так это было охренеть как круто. Просто Дмитрий Дибров какой-то. Или Леонид Парфенов.
Миша Гольд, которому было не чуждо все яркое и театральное, быстро впечатлился. Разрушение сознания питерского гостя довершил авторский экземпляр «Золотого подполья», подаренный ему прямо на кухне. О пафосе дарственной надписи умолчим.
— Слушай, у нас сейчас в Москве столько дел, а с прессой работать некому, — задумчиво сказал он, просматривая главу «Золотого подполья» про родной Питер. Судя по всему, его мысли витали в каких-то неведомых мне Фудзиямах, что в данной ситуации было не так уж плохо. Глотнув пивка и подумав еще несколько минут, Гольд наконец-то решился. — А давай-ка ты поработаешь с нами по «Навигатору», — сказал он, неуверенно почесывая макушку. — Пресса, газеты, журналы — ну, ты сам все знаешь.
Я не сопротивлялся. «Аквариум» мне нравился, БГ — нравился. Гольд, несмотря на всю комичность ситуации, тоже нравился. Для приличия мы чуть-чуть поторговались, но не играя мышцами…
Затем, вручая предоплату, директор «Аквариума» своей заключительной фразой меня чуть не убил:
— Давай договоримся на берегу. Пусть Гребенщиков о нашей сделке ничего не знает. Все равно он в этих делах не слишком понимает — ему бы только песни писать. Ты просто будешь делать публикации, а Боря пусть думает, что все это происходит само собой.
Я настолько охуел от услышанного, что без всяких лишних вопросов согласился.
По радиоприемнику «Божья коровка» в очередной раз пела про гранитный камешек в груди.


3. Из сияющей пустоты
Вспоминая Христа, собирай сокровища там, где никто этого не делал.

Борис Гребенщиков.


Как говорят в народе, поспешишь — людей насмешишь. Вспоминаю, что меня абсолютно не смутил тот факт, что единственный вопрос, от которого Гребенщиков свернул в сторону во время нашей встречи, касался коммерческого потенциала нового альбома. «На тему „Навигатора“ у меня никаких прогнозов нет, — жестко отчеканил БГ. — По поводу прогнозов вам лучше обращаться к Илье-пророку».
Меня интеллигентно послали на хуй, но я не переживал. Я прекрасно помню свои ощущения… Я стоял, покачиваясь, на волне розы ветров, которая несла нереальную вонь с Микояновского колбасного завода. Настроение было приподнятое, а местами — боевое. В тот момент мне казалось, что работа по пресс-поддержке «Навигатора» будет легкой прогулкой.
Как писал журнал «FUZZ», «особая рекламная кампания в России любому опусу, осиянному вывеской „Аквариум“, не требуется». Ясен пень, не требуется. Зачем Гребенщикову рекламные кампании — ведь он же не Жасмин, Линда или Алсу! И я наивно полагал, что если я люблю творчество БГ, то его автоматически любят и мои коллеги-журналисты. Но не тут-то было. Аудиторская проверка аквариумовских архивов ввела меня в состояние транса.
Во-первых, в течение зимы-весны 1995 года о группе практически никто не писал. Худо-бедно «Аквариум» упоминался в течение предыдущего, 1994 года. Но мнение прессы о творчестве Гребенщикова носило полемичный характер.
«Последние альбомы „Аквариума“ вызывают неадекватную реакцию как у публики, так и у музыкальных критиков, — писал тогда «Московский Комсомолец». — Эту группу сейчас любят не за новые песни, а просто за то, что она есть. От музыкантов по большому счету никто не ждет неожиданных высокохудожественных откровений. Публике за глаза хватает того, что было написано несколько лет назад».
Вряд ли найдется артист, у которого подобные мнения вызвали бы бурный восторг. Но это были еще цветочки. Ягодки выросли осенью — после совместных выступлений «Аквариума» с Дэвидом Бирном в переполненном зале ДК Горбунова.
«Результат получился ужасным, — писал в «Московской правде» Саша Липницкий. — Я никогда не обнаруживал в раздевалке ленинградцев столь подавленной атмосферы, как после концерта 11 октября 1994 года… Русские в XX веке так растратили себя, что на исходе столетия быстро утомляются и рано стареют. БГ, будучи на год моложе Дэвида Бирна, на концерте выглядел пенсионером на фоне поджарого и ожесточенного ритмом американца… БГ вещает о новых (с его точки зрения) для России истинах с Востока на удручающе старомодном музыкальном языке. Удел „Аквариума“ сегодня — марши и романсы. Но, как вы понимаете, с ленинградским качеством».
Первое впечатление — уже несколько лет пресса ожидает от «Аквариума» значительно большего, чем группа может предложить. Когда ожидания не оправдываются, наступает элементарное разочарование. В любви. Дальше начинаются многочисленные упражнения по излиянию собственных эмоций на страницах журналов и газет. Победителей, как правило, нет. Как подобную модель мира изменить (желательно, в кратчайшие сроки), было непонятно.
…До начала «боевых маневров» я внимательно послушал «Навигатор». Легкий спектральный анализ показал, что это был уже третий диск БГ, сфокусированный вокруг эстетики «Русского альбома». Опять переизбыток вальсов и минимум драйвовых рок-номеров. Если они и присутствовали, то исключительно в жанре самоцитирования. Оставалось уповать на то, что журналисты не заметят пересечений структуры «Таможенного блюза» и ностальгического боевика 87 года «Козлы». «Я боюсь, что у меня все блюзы похожи на „Козлы“», — как-то в порыве откровенности признался мне Гребенщиков.
Последний негатив от «передачи дел» носил технический характер и состоял в полном отсутствии промо-материалов. В частности, новой фотосессии у «Аквариума» не случалось больше года, а тиражированием промо-кассет заниматься было некому. Времена, когда Саша Титов переписывал «День Серебра» с катушки на катушку, остались в далеком 85 году.
С другой стороны, у нового альбома была масса плюсов. Всех в России реально интриговало то, что «Навигатор» писался в Лондоне — вместе с целой тучей английских музыкантов, и, в частности, с бывшим гитаристом Rolling Stones Миком Тэйлором.
«На Тэйлора вышли через общих лондонских знакомых, — не без воодушевления вспоминает БГ. — Позвонили. Тэйлор приехал в студию в драном макинтоше с дешевой японской гитарой за двадцать долларов. Взял в руки чужой „Gibson“, все ручки повернул „вправо на 10“, спросил: „О чем песня?“ — и сыграл резкие блюзовые партии буквально с первого раза. Это была школа Rolling Stones».
Во всей лондонской эпопее «Аквариума» присутствовали какая-то нетипичная для русских рок-групп легкость и ощущение глобального праздника. «Из околоземного пространства мы наконец-то вышли на орбиту, — говорил тогда Гребенщиков. — Мир стал единым местом, не разделенным на страны и политические округа. Вообще русский становится истинно русским, только перестав зависеть от своего околоточного».
…Ручки на микшерном пульте в Лондоне крутил легендарный «архитектор звука» Джо Бойд, выставивший «Аквариуму» идеальный для 95 года фолк-саунд. Бойд, жизнелюбивый красавец в духе начитавшегося китайской поэзии Джеймса Бонда, сотрудничал со многими рок-звездами. В 60-е это были лучшие альбомы Fairport Convention и Incredible String Band, в 70-е — гениальный Ник Дрейк, в 80-е — REM и 10 000 Maniacs.
Студийные эксперименты Джо Бойда с «Аквариумом» логично было отразить в только-только появившихся на свет журналах про аппаратуру и звук. Тут БГ чувствовал себя в родной стихии — рассуждать про саунд он любил с незапамятных времен. Дай ему волю, он не только про опыты Джо Бойда расскажет, но и про «стену звука» Фила Спектора, и про педагогические студийные приемы Джорджа Мартина. От подобного объема теоретической и практической информации возникало ощущение, что «Аквариум» действительно перешел на мировое время — а все упомянутые персоналии имеют отношение к «Навигатору». По крайней мере, на метафизическом уровне.
После специализированных изданий «Навигатор» начал продвигаться через американские московские газеты — получились заголовки типа «From Leningrad to London» и «Pop Veteran „Navigates“ Familiar Waters». Развивая шальные «телеги» БГ в «Рекламном мире», нам удалось сделать интервью в рекламных изданиях и тех бизнес-журналах, в которых существовали рубрики о рекламе. Интервью из серии «рок-музыканты пришли в мир рекламы». Приветствуйте.
…Новую фотосессию мой приятель Сережа Бабенко делал в процессе интервью — чисто репортажную, но с настроением. С этими фотками мы и работали дальше — в частности, с многотиражными газетами, анонсирующими сентябрьскую презентацию «Навигатора» в ДК Горбунова.

Вместо трех концертов в «Горбушке» состоялось четыре, которые прошли с невиданным аншлагом. При поддержке «Европы Плюс» новые песни «Голубой огонек» и «Три сестры» активно ротировались по радио, вот-вот должен был появиться видеоклип «Гарсон № 2». Результат не замедлил сказаться — за первые три дня в России было продано десять тысяч экземпляров «Навигатора», а еще через неделю на оптовых складах не осталось ни одной копии из всего двадцатитысячного тиража. Для 1995 года это были отличные показатели. Прямо на наших глазах культовые персонажи андеграунда 80-х вылезали из какого-нибудь условного «Джон Смит паба» на божий свет.
…Меньше чем через месяц, обедая в клубе «Московский» на Тверской, Гребенщиков не без удивления листал толстую папку с аккуратными вырезками из журналов и газет. Это был мой первый в жизни пресс-клипинг — расположенная в хронологическом порядке подборка публикаций за истекший период.
Статьи делились на несколько типов: анонсы концертов в Горбушке, развернутые интервью с БГ, аналитические материалы профильного плана, англоязычная пресса и, наконец, многочисленные рецензии на «Навигатор». «Спасибо за пять звездочек, — улыбнулся Борис Борисович, близоруко щурясь и разглядывая сквозь стильные очки от Армани мою рецензию на «Навигатор» в одном из центральных изданий.
«Не за что, — пробурчал я. — У автора там первоначально стояло четыре звезды… Еще одну звездочку несанкционированно дорисовали ночью на верстке. По-видимому, твои фанаты-дизайнеры».


4. Музыка хулиганов
Самурай всегда должен иметь при себе сухие румяна. Может случиться так, что при пробуждении ото сна вид у самурая будет неважным. Тогда следует слегка нарумянить лицо.

Цунэтомо Хагакурэ. Книга самурая.


Как-то Гребенщиков признался: «Девяносто пять процентов интервью я несу какую-то нечеловеческую заумь… Последнее, что меня добило, — это журнал „Юность“, где я рассуждаю по поводу русского духа и таким псевдо-Бердяевым выгляжу, что тошно… Мне кажется, что возможен такой конкретно взятый день и такой конкретно взятый журналист, и такое состояние сознания, когда получится интервью, достаточное для всеобъемлющего понимания „Аквариума“ и БГ. Это мой шанс».
Мой шанс случился где-то в районе десятого интервью — в то весеннее утро наши с Гребенщиковым биоритмы наконец-то совпали. Разговор шел на тему, на которую Борис Борисович рассуждал, кажется, впервые. Мы беседовали о визуальном имидже и сценическом макияже группы «Аквариум». Хочется верить, что БГ наконец-то встретил «брата по разуму» — мне показалось, что в тот момент он был максимально доверителен.
Для того чтобы Гребенщиков «раскрылся», конечно же, существуют свои методы. К гадалке не ходи. Но помимо профессиональных секретов есть так называемые «общие места». Во-первых, артист должен доверять журналисту. Во-вторых, не должно быть суеты — к сожалению, большинство интервью происходит «на бегу». В-третьих, тема интервью должна волновать не только интервьюера. И, наконец, Гребенщикова, как, впрочем, и любого музыканта, ни в коем случае нельзя перебивать. Иначе мысль просто уйдет.
…Я вспоминаю интервью, которое БГ дал одному маститому питерскому рок-критику. Когда я прочитал его, мне показалось, что худшего монолога отца-основателя «Аквариума» я еще не читал. Ни одной мысли, какие-то обрывки фраз… Долго не мог понять, что случилось, пока не перечитал эту беседу еще пару раз. И тут меня осенило: практически все высказывания БГ заканчивались многоточием.
Я живо представил, как обстояло дело. Собеседники много лет общались друг с другом, поэтому журналист довольно бесцеремонно перебивал музыканта. На правах приятеля. В результате Гребенщиков не успевал не то что закончить свою мысль, а даже ее развить. В силу воспитанности он не делал никому замечаний — в результате это интервью таким кастрированным и получилось.
Другими словами, как делать не надо, я уже понимал. Дело оставалось за малым — сделать, как надо.
…Наша беседа о гриме и макияже в рок-культуре состоялась на уютной крохотной кухне в московской квартире Гребенщикова. Телефоны по-утреннему сонно молчали, мы неторопливо пили чай из огромных чашек и просто болтали. БГ был максимально естественным и домашним — такой себе «Kiss Unmasked».
Вначале лидер «Аквариума» воткнул в допотопный кассетник новую композицию «Машинист» — то, что впоследствии превратилось в «Великую железнодорожную симфонию». Обсудили оба варианта названия, и затем я нажал на диктофоне кнопку «record»…
Так получилось, что это интервью с условным названием «Музыка хулиганов» не было опубликовано. По-видимому, ждало своего часа. Дождалось. Литературная обработка монологов БГ образца 96 года сведена к радикальному минимуму.

Александр Кушнир: Как у тебя возникла идея поработать с лицом и как ты ее технически воплощал?
Борис Гребенщиков (максимально доброжелательно): Эта мысль была абсолютно естественной. Она напрямую вытекала из того, что рок-н-ролл, если отбросить всю ерунду и называть вещи своими именами, — музыка хулиганов. Так как «не хулиганы» находят свой путь в обществе другим образом. Рок-н-ролл — это настоящее хулиганство, идущее от Screamin’ Jаy Hаwkins’a, от людей подобного плана. Поэтому чем оторваннее человек выглядит, тем лучше. Когда после «Навигатора» я с Миком Тэйлором ехал домой, он очень правильно сказал, что настоящий блюзмен — это человек, потерянный для общества. То есть цыган — в каком-то глубоком смысле этого слова. Без пристанища.
А. К.: Слово «эпатаж» тут уместно?
Б. Г. (с жаром): Нет-нет, это не эпатаж. Это уходит корнями в шаманскую традицию. Когда шаман, получивший какую-то связь с духами, какую-то информацию, как бы пересекал реку смерти, был на том берегу иного мира и возвращался назад… И чтобы отделить себя от людей, которые не бывали на том берегу, он должен одеваться очень странно. Чтобы люди знали, что он одной ногой был в том мире. Все идет из этой традиции — у блюзменов происходит то же самое, что и у Screamin’ Jаy Hawkins’a. Можно, не подумав, сказать, что человек дурачится. Или — что он прибабахнутый. А подумав, или прочитав интервью с ним, или пообщавшись, можно понять, что человек — нормальный. Просто он примеряет на себя маску юродивого.
Быть юродивым — это такое тяжелое служение. И можно большего добиться, если жить «без галстука». Шаманы слэш юродивые — эта традиция сейчас развивается, к примеру, крестным отцом фанка Джорджем Клинтоном.
…В мире всегда существовало разделение на Beatles и Stones. Beatles были очень красивые, и все их любили. А параллельно есть Rolling Stones, которые с придурью. Которые одеты в красные штаны, всегда размазаны, расписаны — с намеком на то, что они были на другой стороне. И они вернулись, чтобы помочь людям, уже имея это знание… И, естественно, традиция расписывать морды и одеваться черт знает во что — она оттуда и идет. Хиппи — яркий пример этого, хотя они это сами не всегда понимали. Но это сделано для того, чтобы отделить себя от реального мира.
Но когда есть такая задача в советских условиях, понятно, что быть юродивым сто процентов времени — это значит сто процентов времени проводить в «кутузке». Или просто загреметь в дурдом. Поэтому приходилось наносить на себя грим, который потом надо было снова смывать. Татуировку, которую делали хиппи, на морду не нанесешь. Сразу окажешься в дурке. В силу этого те, кто мог себе это позволить, — мазались. Те, кто готов был идти на крайности. Мы мазались время от времени, с очень большим удовольствием.

А. К.: Очевидцы вспоминают, что на ранних концертах «Аквариума» ты пытался выступать с зеленой бородой…
Б. Г. (с воодушевлением): Зеленая борода была один раз в жизни. Поскольку краски у меня не было, то приходилось красить бороду фломастером. Это случилось на концерте в «стекляшке», которая потом стала «Венскими звездами». Там мы играли вместе с группой Сашки Ляпина «Ну, погоди!». Был какой-то концерт, который формально можно считать первым выступлением «Аквариума». Это ранний 74-й год. Джордж Гуницкий играл на барабанах, Файнштейн — на басу, а я — на электрогитаре. Тогда мы совсем не умели ни петь, ни играть. Энергии тоже было не очень много. Поэтому приходилось компенсировать это всякими цепями…
А. К: А цепи у вас были?
Б. Г: Да, я любил ходить… У меня была такая здоровая цепь. Большая, до пояса. Из железа. А. К: Ну и где же ты ее достал? Ты же не с бачка туалетного ее снял?
Б. Г. (улыбаясь): Ты знаешь, у меня дома висела цепь, которая выполняла эстетическую функцию. Кажется, на ней был какой-то колокольчик. И в нужный момент я ее снимал и надевал на себя. А еще у меня была такая красная, типа длинного жилета шотландского, подкладка к плащу. Но, будучи снята с плаща, она как бы успешно заменяла мне концертные одежды.
А. К: А у тебя какие источники фантазии были? Ты ходил в подпольные театры-студии, смотрел прогрессивные фильмы типа «Blow Up»? Или тебе уже попадались в руки какие-то журналы вроде «Rolling Stone»?
Б. Г: Тогда не было никакого кино. Не было никаких журналов. Единственное, что было, — журнал «Ровесник». И польский журнал «Панорама», где все равно ничего было не понять. Так что все это придумывалось. Из головы.
А. К: Где-то в самом начале 80-х на концертах у тебя появился продуманный жесткий грим. Какие-то «стрелки» на веках...
Б. Г: Ну да. Как бы жены есть у всех, девушки есть — поэтому грим доступен. Там уже можно мазаться в полный рост. Я как бы уже знал, как именно глаза подводить.
А. К: Для этого бралась отечественная тушь?
Б.Г: По-моему, отечественной тушью никто не пользовался. Всегда были какие-то девушки вокруг, у которых можно было приличную тушь на секунду стрельнуть. На самом деле у меня дома уже была своя косметичка, мне Джоанна Стингрей привозила из Америки все. То есть я требовал, чтобы она привозила такого, такого и такого.
А. К: Не могу судить о питерских концертах, но вот эти московские выступления — где-то в районе 82 года, зафиксированные на бутлегах «Арокс и Штер» и «Электрошок»… Там ведь грим применялся очень активно. Это был реальный электрошок…
Б. Г: Да, у нас был активный грим. И все в кимоно уже были одеты.
А. К: А один из первых курехинских концертов «Поп-механики», когда ты играл на клавишах и свое лицо под зомби стилизовал? И Вилли Усов этот снимок увеличил и на его основе создал обложку «Акустики»?

Б. Г: Я не помню, чем тогда накрасился… Но что-то я тогда в гримерке нашел. Кажется, это было только один раз.
А. К: По макияжу еще один вопрос. Просмотр видео, он как-то стимулировал твою творческую активность?
Б. Г: Я тебе могу сказать одну вещь. В самом начале никакого видео не было. Все это начиналось в Таллине, на рок-фестивале 76 года. Вечером после концерта был полный оттяг, который заключался в том, что в Таллине жил человек, который на 8-мм пленку переснимал с телевизора западный рок-н-ролл. И записывал это на магнитофон.
Естественно, на узкой пленке изображение было очень невысокого качества. Синхронизации не было никакой. То есть звук то сходился с изображением, то расходился. Ну, если не сходился — то простите. Но все равно было понятно, что если это Джими Хендрикс, то это Хендрикс. Даже если звук расходится на два такта, то все равно ясно, о чем идет речь. Я был поражен. Это было первое рок-н-ролльное шоу в жизни, которое мы видели. И этот таллинский человек на фестивале устраивал показ таких вот вещей.
А. К: А технология съемки какая была?
Б. Г: Телевизор снимается на обычную ручную 8-мм камеру. Параллельно пишется звук на нее. Демонстрировалось все точно так же. Пленка проявляется, и как любительское видео показывается на экране при включенном магнитофоне. Естественно, изображение черно-белое. И было очень забавно смотреть, как «Машина времени» выступала в Таллине — до просмотра этого видео и после. До просмотра они на сцене стояли смирно, как положено. Все было замечательно, но они не двигались. На следующий день это была абсолютно другая группа. Маргулис, как паук, передвигался по сцене какими-то чудовищными прыжками. Они извивались, корчились. То есть просмотр видео сразу расковал всех.
А. К: А когда ты впервые увидел дома у Липницкого видеофильмы?
Б. Г: Это уже был 82—83 год, фильмы с Брюсом Ли. Мы их смотрели вместе с Витькой Цоем, смотрели всей группой… Но первый раз, когда еще у Липницкого магнитофона не было, он повел меня на мой день рождения к каким-то криминальным ребятам. С трудом оторвал их от просмотра порнухи и сказал: «Ну вы же, ребята, обещали… Давайте, сворачивайтесь». И показал мне фильм «Вудсток» — про легендарный фестиваль 69 года. У меня тогда крышу, конечно, снесло. Царский был подарок на день рождения. На обратном пути мы с Липницким прошли сквозь массивную железную дверь, даже не заметив, что она заперта».


5. Чуки-чуки банана-куки
Чем меньше человек думает о себе, чем больше он думает о благе людей вокруг себя, тем он ближе к совершенству. Как говорил один мудрец, свойство Бога — отдавать, свойство человека — брать. Поэтому чем больше человек отдает, тем он ближе к Богу.

Борис Гребенщиков.


Спустя несколько месяцев после завершения тура в поддержку “Навигатора” “Аквариум” опять ринулся в Лондон – записывать альбом “Снежный лев”. Из Англии группа вернулась с потерями – там с мутными бытовыми перспективами остался жить басист Саша Титов. Вместе с ним в Лондоне поселилась его жена.
Втроем с Гребенщиковым и Липницким мы попытались составить заявление для прессы, но дальше набросков дело не пошло. Всю ночь мы просидели в артистическом клубе “Сохо” на Красной Пресне, пили сухое вино, а потом по-дзенски решили: пусть все плывет по течению. Никаких заявлений, никаких интервью. И под утро разъехались по домам.
Видимо, этот мозговой штурм и какие-то мои идеи произвели определенное впечатление на Липницкого. Он организовал еще одну встречу, где от лица БГ предложил мне работать с московской прессой по “Аквариуму”. Тем более что скоро в продаже должен был появиться “Снежный лев”.
“Сколько это будет стоить?” – доброжелательно спросил Гребенщиков, чем сильно меня смутил. По нескольким причинам. Я, например, не очень представлял, как буду брать из рук БГ зеленые банкноты. Фантазии не хватало представить себе сцену: “Борис, вот эта купюра справа надорвана. Нельзя ли ее поменять?” Поэтому после короткой паузы я предложил следующую схему: “Давайте сделаем так. Я буду по мере сил вам помогать. А дальше посмотрим…”
Глядя на довольные лица собеседников, я понял, что угадал. Похоже, что в условиях фригидного российского шоу-бизнеса это был единственно правильный ответ.


Во время беседы я узнал несколько любопытных новостей. В частности, о том, что в «Аквариуме» поменялся директор. И что приглашенные на запись английские музыканты работали в долг. Что называется, «на доверии». Знали, что БГ не подведет - когда будет возможность, обязательно рассчитается. «Со спонсорами «Навигатора» мы получили такую головную боль, что больше возвращаться к этому вопросу мне не хочется, - признался Гребенщиков. – Это было одноразовое сотрудничество, и сегодня группа никому ничего не должна. Самое смешное, что за «Навигатор» мы до сих пор не получили ни копейки...»
«Об этом лучше не говорить, - перебил его Липницкий. – Это не укрепляет имидж группы».
«А как ты видишь концертную деятельность после ухода Тита?» – чтобы разрядить обстановку, я задал довольно невинный вопрос. Абсолютно не предполагая, какой взрыв эмоций за этим последует.
«После тяжелого концерта в Челябинске, когда я слег, скажем так, с нервным истощением, а нашему роуд-менеджеру вырезали половину желудка… - начал откуда-то сбоку свой монолог БГ. – Почему? От переутомления. Сейчас в России изменился климат. Для меня 18 декабря 1995 года, когда выбрали коммунистов… над Россией в небе что-то изменилось. То, что называется Небесная Россия. И то, в какую сторону это изменилось – меня не то, что перестало устраивать… Это вызывает физическое отвращение. И я, честно говоря, в такой России играть не хочу и не буду. До тех пор, пока не определится мое отношение к этой ситуации. А пока то, что я вижу – когда алкаш-президент в состоянии полного клинического запоя отдает приказы убивать собственных граждан, хладнокровно не замечая этого - полностью подтверждает, что в Челябинске я был прав. Это случилось на следующий день после выборов – у меня прямо на сцене был сердечный приступ. После концерта меня унесли, хотя я постарался доиграть… Знаешь, Тит свалил очень вовремя. Вместе с нами он создавал новую главу – и вот, она закончена. У нас был замечательный период – четыре года полного бардака. Сегодня этот этап для меня закончился абсолютно. Поэтому я не спешу с поисками новых музыкантов. Поскольку хочу определиться со своим отношением к происходящему. А отношение будет не мира, но войны - наступает время окопной войны».
«Как бы это цинично ни звучало, у нас сейчас происходит такая мини-репетиция пресс-конференции», - грустно сказал я.
«Да, да, - задумчиво и чуточку растерянно пробормотал под нос лидер «Аквариума». – Но пресс-конференция у нас будет не раньше, чем в конце апреля. Через месяц-полтора уже многое выяснится. К этому времени я буду полностью готов».
На следующее утро мы с БГ и Липницким направились на переговоры в «Триарий». Договорились, что альбом выйдет 1 мая, а его концертная презентация состоится в «России». Вскоре Гребенщиков улетел в Катманду – приводить в порядок свое душевное равновесие.
…Через несколько дней я вернулся в мыслях к теме эмиграции Титова. Лично для меня его стремительное исчезновение явилось ударом. Буквально за неделю до записи «Снежного льва» он сидел у меня дома и в течение целого дня давал развернутое интервью для «100 магнитоальбомов». Вежливо отказался от угощений, зато непрерывно пил воду из литрового пластмассового бутыля. Говорил, что минералка очищает организм от шлаков.
В начале беседы басист «Аквариума» был не слишком разговорчив. «К прошлому я стараюсь не привязываться, - заявил он с эпохальным выражением лица. – Любая мысль о прошлом высасывает много сил. Это мешает жить сейчас. Заниматься и думать нужно о том, что сегодня. Я стараюсь жить одним днем. Это было бы идеально».
Затем Тит перестал «включать интроверта», и беседа пошла повеселее. Я только успевал менять кассеты в диктофоне. В паузах между интервью мы слушали James и Ocean Colour Scene – внешне казалось, что ничто не предвещало радикальных метаморфоз. Тит выглядел умиротворенным и благостным, старательно вспоминая нюансы работы в «Аквариуме», «Кино», раннем «Колибри». Как стало понятно позже, он не просто вспоминал, а сознательно подводил черту под питерским периодом жизни. Параллельно эмиграции Тита в «Аквариуме» произошла смена барабанщика, что в последние годы стало чуть ли не фирменным знаком группы. При всем махровом непрофессионализме и неотточенности звучания ударники социалистического труда менялись у БГ со скоростью изношенных кроссовок. Другими словами, за месяц до презентации «Снежного льва» в концертном зале «Россия» «Аквариум» оказался без ритм-секции. Вообще.
В учебниках по менеджменту такую ситуацию принято называть кризисной. Но обошлось. С легкой руки Сакмарова в группу влились новый барабанщик и басист, которые буквально через несколько недель уверенно играли свои партии на сцене «России». Конечно, назвать новичков «носителями аквариумного духа» было не просто (один играл у Капуро, второй – в кабаках на Невском), но как профессионалы они были выше всяких похвал.
«После этих выступлений я стал мистиком, - признавался мне спустя несколько месяцев Сакмаров. - Я не мог поверить, что «Аквариум» может так ожить. По ощущениям наши лучшие концерты напоминали Grateful Dead. Я прекрасно понимал, что этого не может быть… Но это именно так и было».

Если задуматься, то «Аквариум» окончательно превратился из супербэнда 80-х (Ляпин, Титов, Гаккель, Курехин) в некий супербренд 90-х. Порой на афишах можно было прочесть «Борис Гребенщиков» и, чуть пониже (и помельче),—— группа «Аквариум». Басист ушел, барабанщик ушел — какая на фиг разница? Есть сильная креативная идея, а все остальное — оркестр Сержанта Пеппера. Можно сказать и по-другому. «Аквариум» стал одним из костюмов, в которые был одет Гребенщиков 90-х. Внутри группы — никаких столкновений мнений, никаких противоречий, никаких конфликтов. Show must go on.
…Реакция прессы на очередную инкарнацию «Аквариума» была на удивление позитивной. Хочется верить, что не последнюю роль в этой благожелательности сыграл медийный прорыв «Навигатора». В Интернете начали плодиться первые фанатские сайты. Мало того. В 96—97 годах Гребенщиков становится стабильной персоной на страницах новых глянцевых журналов — пусть не молодежно-кислотных типа «Птюча» и «ОМа», но мэйнстримовых: «Медведь», «Матадор», «Стас», «Алла». Про консервативные издания типа «Огонька», где лидер «Аквариума» всегда был одним из главных героев, не стоит даже упоминать.
Порой в статьях о БГ мелькали меткие наблюдения типа «ему до смерти надоели вопросы недалеких, но восторженных журналистов», но это скорее были исключения из правил. Типичное глянцевое издание того времени писало об идеологе «Аквариума» примерно так:
«БГ записал новый альбом „Снежный лев“. Записал в Лондоне, но живет в Катманду. Все знакомые представляются менеджерами Гребенщикова и говорят: „Этот альбом — особенный“. Невероятно: двадцать лет публика разочарованно фыркает, но продолжает ждать откровений».
Вспоминаю очередной пресс-день в московской квартире Гребенщикова. В то утро БГ был необычайно бодр и оптимистичен. В девять часов он уже давал первое интервью. Минувшей ночью Борис Борисович спал каких-нибудь сорок минут — почти до самого утра его «Аквариум» нарезал блюзы в одном из столичных клубов. Через несколько часов группа должна улетать в многодневный тур по Дальнему Востоку, и поэтому в московских апартаментах Гребенщикова царила предотъездная суета. Каждые пять минут безжалостно звонил телефон.
— Да, регистрация билетов начинается в семнадцать часов. Больше ничего не знаю… Лучше свяжись с ребятами.
— Привет. Жутко занят… Да, вчера сыграли нормально. Созвонимся сразу после Владивостока.
— Что сегодня будем пить? Наверное, виски. Извини, у меня интервью.
Живая очередь представителей прессы сидит в гостиной, тревожно поглядывая в телевизор. Интервью проходят в соседней комнате. Ведь не секрет, что интервью с Гребенщиковым долгие годы были мечтой, эдаким Эверестом для каждого вдумчивого журналиста. Не важно, музыкального или не музыкального… Такой пробный камень. Лакмусовая бумажка…
Журналисты волнуются, стараясь не смотреть друг на друга. Кто-то пришел сюда в погоне за сенсацией, кто-то — в поисках истины, кто-то — выполняя редакторское задание. Идет такой бесконечный конвейер — одни люди в комнату входят, другие выходят. Прямо живая очередь к Далай-Ламе. За просветлением. Кто-то после подобного терапевтического сеанса выглядит одухотворенным, кто-то — подавленным. Как сказал один из корреспондентов, «правильность и банальность ответов БГ обезоруживает: нет места для сумасшествия, ошибок и прозрений… Он благожелателен, но недоступен».
…Пока суд да дело, мы с Гребенщиковым продолжали работать над «100 магнитоальбомами», реставрируя историю создания культовых релизов 80-х: «Треугольник», «Табу», «День Серебра», «Дети декабря». Беседы проходили на квартире БГ на Пречистенке, в соседнем баре, в гримерке «Максидрома», в моей квартире, за сценой «Юбилейного», в офисах и клубах.
В какой-то момент меня наконец пробило на пресловутую «Радио Африку», от которой я с такой нечеловеческой силой открещивался. До альбома 83-го года надо было созреть — Гребенщиков предложил пообщаться на эту волнующую тему по дороге на один из подмосковных концертов.
Сказано — сделано. На следующее утро после презентации «Снежного льва» мы с Сашей Липницким поехали с «Аквариумом» в Дубну. Акцию делала наша знакомая Наташа Янчук, дебютировавшая в 18 лет в роли регионального промоутера. С учетом рискованности эксперимента БГ согласился выступать по льготной цене — для поднятия культурологического уровня жителей Подмосковья.
В Дубне группа вместо положенных полутора часов неожиданно отыграла почти три. Не считая выходов «на бис» и, кажется, незапланированного исполнения песни «Китай». Было ощущение, что после нервной и неровной презентации «Снежного льва» в «России» я наконец-то увидел подлинный «Аквариум» — раскованный, нелогичный и в чем-то действительно мистический. После такого концерта можно было смело оторваться, что мы с чистым сердцем и сделали.
Всех подробностей этой ночи в Дубне я уже не помню. Какие-то полуподпольные сауны без вывесок, которые мы с Липницким искали по закоулкам с громким московским матом. Массовое курение травы. Какие-то восторженные девушки, которые самозабвенно входили в контакт с живыми культуртрегерами. Водка. Интеллектуальные беседы. Бассейн. Опять беседы. Водка. В паузах между этими вспышками памяти Гребенщиков поведал мне авантюрную повесть о том, как в 83 году записывался альбом «Радио Африка». В самом центре Невского проспекта музыкантам «Аквариума» удавалось по ночам проникать в суперсовременную мобильную студию «MCI», где по всем правилам конспирации с ними работал московский звукорежиссер Андрей Глазков.
Это был не просто блестящий монолог БГ, а настоящий детектив. С подвигами промоутера Андрея Тропилло, с ворованным электричеством из здания близлежащей филармонии, с взятками коньяком якобы непьющему начальнику звукозаписывающего вагона, с бессонными ночами и бдительными ментами из гостиницы «Европейская».

Почему об этом никто не писал раньше? Почему БГ об этом никому не говорил? Вопрос. У меня создалось твердое ощущение, что я держу в руках заповедную жар-птицу. Для полноты впечатлений Гребенщиков посоветовал мне пообщаться со звукорежиссером «Радио Африка» Виктором Глазковым. Разбудив телефонными звонками несколько знакомых, я узнал координаты легендарного звукорежиссера. Дело оставалось за малым — застать его на рабочем месте и откровенно поговорить с включенным диктофоном.
…Как мне удалось не проспать утренний визит к Глазкову, не понимаю. Уезжая на рассвете из коттеджа, я увидел в синеватой дымке силуэт БГ, который сидел на берегу реки, задумчиво сжимая в руках бутылку водки. По-моему, в тот момент он находился в состоянии полного душевного равновесия с окружающим миром. В который раз я решил не рушить идиллию — может, человек с богами общается…
В Москву добирался на электричке. Народу было мало — в такое время все еще спят. Во рту пылало, в мозгу пылало, но цель оправдывала средства. История «Радио Африки» того стоила. Саундпродюсер Виктор Глазков трудился на студии фирмы «Мелодия», расположенной в стенах древнего костела, находившегося невдалеке от Большой Никитской. Я назвал условный пароль, и теперь Глазкова можно было брать голыми руками. Что я и сделал.

«Когда запись „Радио Африка“ была закончена и все находились в состоянии легкой эйфории, Борис неожиданно попросил еще раз включить фонограмму, — вспоминал события лета 83 года жизнерадостный и словоохотливый Глазков. — И пока все хохотали, БГ с внезапно посерьезневшим лицом сказал в микрофон: „Чуки-чуки банана-куки“. Непонятно, что Гребенщиков имел в виду, но в этом был такой шарм, что одна из находившихся в студии девушек устроила „танцы без одежды“ прямо у входа в вагон. Было шесть часов утра».
Я сразу же вспомнил, как впервые услышал эти пресловутые «чуки-чуки». Затем сработала фантомная память — в мозгу всплыло, как я посылал из глухой воронежской деревушки поздравительную телеграмму знакомой студентке-аквариумистке, текст которой полностью состоял из этого шаманского заклинания БГ. Описать взгляд пожилой телеграфистки, принимавшей эту простенькую мантру для отправки вглубь территории России, у меня, пожалуй, не хватит литературного таланта. Работница сельской почты посмотрела на меня тяжелым взглядом из-под век — как на Кашпировского, цинично изнасиловавшего с экрана черно-белого телевизора ее трепетное подсознание. Что творилось у нее в душе, можно было только догадываться.
…Когда после беседы с Глазковым я вышел на залитую солнцем улицу, первое, что бросилось в глаза, — сиротливо стоящий рядом с костелом звукозаписывающий вагон «MCI». В нем, собственно говоря, и писалась по ночам вся «Радио Африка». Сгорая от любопытства, я заглянул внутрь. Картина была предсказуема. Все техническое оборудование давным-давно было распродано или разворовано. Краска облупилась, а от самой студии остался только покрытый многовековой ржавчиной корпус. Под воздействием солнца, дождей и снега вагон «MCI» медленно терял неприступный вид, постепенно превращаясь в металлолом — с гордой красно-синей надписью «Mobile Recording Unit» на поцарапанном от времени фюзеляже.


6. Эффект саке
Мое дело провокатора и подрывника — взрывать слежавшиеся пласты общественного сознания. Чем больше, тем лучше.

Борис Гребенщиков.


Тем временем «Аквариум» продолжал жить своей неритмичной жизнью. Опять распадался, опять собирался. Переиздавал бэк-каталог, менял студии, звукорежиссеров и звукозаписывающие компании. БГ выпускал сольные работы, экспериментировал со стилистикой, эстетикой, саундом. «Мы попали в ситуацию битловской пластинки „Revolver“ — наконец записали альбом, который на сцене сыграть невозможно», — не без гордости заявил лидер «Аквариума» после записи «Гипербореи». Для 97 года этот тезис звучал безумно концептуально.
Какие-то из альбомов «Аквариума» конца 90-х я заслушивал до дыр, какие-то недолюбливал, смутно догадываясь, что уровень Гребенщикова-продюсера не всегда дотягивает до уровня Гребенщикова-поэта. Правда, на все его пресс-конференции я ходил, словно прилежный школьник. Зачем? Возможно, в ожидании новых откровений и ярких фраз. Чтобы услышать что-нибудь из серии «рокер, настроенный на конфронтацию, устарел, как бивень мамонта». Для 97 года это была целая философия, которая звучала действительно актуально. Правда, очень скоро Борис Борисович свою точку зрения поменял.
Дело было на совместной пресс-конференции БГ с группой «Deadушки». Акция проходила в пресс-центре издательского дома «Аргументы и факты», в стенах которого всегда витала грозная оруэлловско-андроповская энергетика 1984 года. Мало света, давящая на психику тишина, красные коврики на полу, подозрительно озирающиеся по сторонам государственные служащие. Тяжелое место. Но, несмотря на неблагоприятные условия, духовно свободный и по-буддистски просветленный Гребенщиков сообщает прессе: «Мы открываем фронт эмоционального освобождения. Мы — это музыканты „Аквариума“, „Deadушек“, „Tequilajazzz“ и „Ва-Банка“. Наша цель — полное уничтожение пост-советской культуры во всех ее проявлениях».

Кто-то воспринял это как стеб, кто-то — серьезно, но заявление БГ прозвучало как гром среди ясного неба. Затем лидер «Аквариума» призвал кардинально изменить музыку (для того, чтобы изменить жизнь в стране) и прогнал злую «телегу» о том, что если бы наш народ слушал дома «Deadушек», а не, к примеру, песню «Зайка моя», путь к абсолютной гармонии был бы значительно короче.
Раньше за Борис-Борисовичем подобного экстремизма не наблюдалось. Хотя как сказать. Вспоминаю 96-й год, крупный стадионный рок-фестиваль во Владивостоке, на котором «Аквариум» и «ДДТ» выступали вместе с гранжевыми группами из Сиэтла. В разгар акции вместе с Гребенщиковым на сцене появляется мэр Владивостока — человек с херовейшей репутацией. Откуда взялся — непонятно. И толкает популистскую речь в духе доктора Йозефа Геббельса, в которой повторяются фразы «мы с моим другом Гребенщиковым». Все понимают, что происходит херня, но, как это обычно бывает, дружно молчат.
Первым из этого наваждения вырвался Гребенщиков. Примерно после третьей композиции БГ идеально четко произнес в микрофон: «Дорогие зрители! Почему вы сидите на трибунах? Идите сюда, к сцене! Идите, не бойтесь! Мне мой друг мэр разрешил!»

Несколько тысяч человек с незлобливым русским матом радостно ломанулись к сцене. Равнодушных, что называется, не осталось. На растерянные лица местного спецназа смотреть без смеха было нельзя. Во всем происходящем гранжа было больше, чем в трех сиэтлских рок-группах, вместе взятых.
На тему стадионных подвигов Гребенщикова почему-то вспомнилось его выступление на «Максидроме» 99 года, когда «Аквариум» единственным из двадцати участников отказался от исполнения радиохитов. Вместо этого Борис Борисович с безупречной дикцией пропел в микрофон: «Женщины — те, что могли быть как сестры, / Красят ядом рабочую плоскость ногтей / И во всем, что движется, видят соперниц, / Хотя уверяют, что видят блядей». 18 000 зрителей «Олимпийского» молча вкушали правду жизни, а во время телетрансляции слово «блядей» было заменено предательским пиканьем. «На БГ бесполезно давить в плане репертуара», — смущенно заявили после концерта организаторы «Максидрома».
…В этот период у «Аквариума» в очередной раз сменился директор. После Миши Гольда с группой несколько лет работал Стас Гагаринов. Он был ярым поклонником электронной музыки и аутентичным носителем кислотной субкультуры. На практике выяснилось, что в туре Стас ведет себя пожестче Гольда. Порой это качество приносило группе пользу. Порой — вред.
Помню, как незадолго до начала очередного концерта Гагаринов попросил меня покинуть гримерку «Аквариума» — мол, группе надо готовиться к выступлению. Он смотрел сверху вниз и, что называется, настаивал. Я не сдвинулся с места, в глубине души считая себя «персоной, приближенной к императору». Но император даже бровью не повел — похоже, в подобных ситуациях он предпочитал сохранять нейтралитет. Наверное, по-буддистски это выглядело мудро и правильно, а по-человечески — не очень.

В тот момент я впервые ощутил со стороны БГ какое-то предательство. Правда, четко понял шкалу его приоритетов. И понял, что, как это ни странно, я не совсем прав. А прав Гагаринов. Потому, что перед концертом у Гребенщикова на первом месте стоят тишина и концентрация внимания. Все остальное — не важно. На пятом месте идут друзья. На десятом — журналисты, автографы и прочая суета.
Кстати, порядок песен у «Аквариума» на тот концерт получился неубедительный. А может, это я впечатлился от столкновения с «диктатурой пролетариата». Не знаю.
…После записи альбома «Пси» на смену Гагаринову пришел Максим Ландэ, бывший музыкант одесской группы «Кошк ин дом», исполнявшей в самом конце 80-х альтернативный пост-рок на стихи Бродского. У Ландэ были задумчивые еврейские глаза, внутренняя порядочность, скрупулезность и редкая для рок-н-ролла адекватность.
С появлением нового директора в «Аквариуме» возник намек на внутреннюю и внешнюю дисциплину. У группы сменился ряд деловых партнеров — в частности, новый альбом «Территория» и переиздание бэк-каталога «Аквариума» было доверено выпускать фирме «CD Land». Ура! Поскольку именно эта возглавляемая Юрой Цейтлиным инфраструктура помогала мне с рекламой книги «100 магнитоальбомов советского рока». Вскоре кому-то из администрации «CD Land» пришла в голову смелая идея — вставлять в буклеты переизданных альбомов «Аквариума» рекламный модуль «100 магнитоальбомов». Тематика-то совпадает… К тому же Гребенщиков по моей просьбе написал к книге небольшое предисловие.
«Не нужно поддаваться иллюзиям, что сейчас все изменилось, — говорил мне на диктофон БГ где-то в кулуарах «Олимпийского». — Как была советская власть, так она и осталась. Просто тогда ларьки имели одну форму, а теперь — другую. Эта культура неискоренима: пластиковая, поддельная, сделанная где-то на закрытом заводе ЦК или на китайском подпольном заводе, один черт. Все равно она не настоящая. А вот Бродский настоящий. И Хендрикс настоящий. И Майлз Дэвис. И Бунюэль. И фильм „Blow Up“. И то, что делалось в нашей магнитозаписи, тоже было настоящим. Все это не имеет ничего общего с тем, как нас учили жить и думать».
…Несмотря на доверительные отношения, мне казалось, что Борис Борисович никогда не пойдет на то, чтобы ради книги разрушать каноническое оформление архивных альбомов «Аквариума». Каково же было мое удивление, когда Цейтлин торжественно продемонстрировал мне сразу несколько компакт-дисков, внутри которых находилась реклама «100 магнитоальбомов».
«Неужели Борис Борисович разрешил?» — Моему удивлению не было предела. «А ты как думал?» — с ощущением значимости момента ответил Цейтлин.
Это был расцвет моих отношений с БГ. Я периодически дарил ему свои новые книги — в частности, «Правду о Мумиях и Троллях» и «Введение в наутилусоведение». В свою очередь, Борис Борисович презентовал мне двухтомник песен — с нереальной по теплоте дарственной надписью. Когда в ответ я подарил Гребенщикову пахнущий типографской краской том «100 магнитоальбомов», Макс Ландэ предложил мне поработать по пресс-поддержке нового альбома «Территория». Я, правда, не сразу понял, что Макс хотел сказать своей туманной фразой: «Саша, отпиарь меня». Но когда врубился, что Ландэ говорит про «Аквариум», то с радостью согласился. …С момента скромной рекламной кампании «Навигатора» утекло немало воды. Теперь популяризацией нового альбома «Аквариума» занимался не один человек, а целое музыкальное агентство «Кушнир Продакшн». Целый отдел сотрудников специализировался на телеэфирах, второй — на радио, третий — на интернете, четвертый — на регионах. И так далее. Если вы помните, о чем-то похожем мы с БГ мечтали летом 95 года в офисе на Солянке. Теперь казалось, что у нас все будет как у взрослых. Как в Англии. Но так только казалось.
Пиар-кампания по раскрутке «Территории» стартовала с провокационных заявлений, сделанных лидером «Аквариума» в беседе со знакомой журналисткой. «Этот альбом записывается только потому, что в него вложено сорок семь посланий человечеству, действующих на подсознательном уровне, — вещал БГ, безмятежно развалившись на диване. — В течение ближайших трех лет эти послания абсолютно изменят жизнь в нашей стране».
«Я слышала, альбом рассчитан в большей степени на европейские страны?» — пыталась сопротивляться студентка журфака. Но не тут то было. Силы были неравные. Перед симпатичной брюнеткой с цифровым диктофоном восседал живой классик самопиара, который медленно изрек: «Весь мир нуждается в поправке. Мы — как навигационные устройства. Сорок семь посланий должны изменить то, что называется „трансперсональностью“, то есть общее подсознание всего человечества… Этот проект — экспериментальный. Методика разработана нами совместно с коллегами из Black Sabbath, Soundgarden и Korn. В масштабах человечества ее еще никто не опробовал. Но на пациентов психбольниц она действует исключительно».

Поскольку мы пытались отслеживать каждый вдох и выдох «идеолога трансперсональных интеграций», это интервью нам было прислано еще на стадии верстки. Составлять пресс-релиз на основе такой качественной фактуры — счастье нечеловеческой силы. Тем не менее, мы еще раз встретились с БГ в клубе «Ю-Ту» на Сходненской — с целью более-менее подробно поговорить о структуре и драматургии «Территории».
В реальности «Территория» представляла собой первый авторизованный сборник «Аквариума», добитый несколькими римейками и неопубликованными композициями. Среди них встречались настоящие жемчужины: «Горный хрусталь», «Та, которую я люблю», «Под мостом, как Чкалов».
С целью снижения пафоса на альбоме присутствовало несколько приколов. В частности, на ротируемом по радио реггей-боевике «Вавилон 2000» был закодирован фрагмент актуального слогана Пелевина «Сила ночи, сила дня — одинакова хуйня». Этот несложный рэп был прочитан японскими друзьями «Аквариума» на языке Страны восходящего солнца. Боги российской словесности веселились вовсю…
«После подведения итогов интернет-опроса мы удивились, что сорок процентов песен совпало с нашим выбором, — вспоминает БГ. — А вообще там назывался „Город золотой“ — понятно, почему он не включен. И „Серебро Господа моего“ — тоже понятно, почему песня не включена… В интернете сидят темные люди».
После того, как пресс-релиз был написан, мы придумали псевдофилософский слоган — в духе «прощание группы «Аквариум» с XX веком». Оставались пустяки — провести пресс-конференцию и сделать несколько десятков интервью. Мы оперативно подготовили (кажется, впервые в истории «Кушнир Продакшн») замысловатую дизайнерскую форму пресс-релиза. На цветном принтере было распечатано 200 экземпляров в форме театральных программок — состоящих из согнутых пополам по вертикали картонных листов формата А4. Получилось удобно, красиво и эстетично.
…Остальные сложности по альбому носили исключительно технический характер. Гребенщикова мотало по всему белу свету от Германии до Индии, поэтому на раскрутку «Территории» оставалось всего три дня.
Пик общения с прессой пришелся на ноябрь 2000 года. Мы изъездили всю Москву вдоль и поперек: радио, телеэфиры, интервью, фотосессии. Плюс вечные пробки — к примеру, на пресс-конференцию в «16 тонн» мы опоздали на целый час. Забавно, что никто особенно и не возмущался — все привыкли к тому, что боги должны быть виртуальными.
Тем не менее, добрую половину интервью мы сделать не успевали. Чтобы спасти медиа-план, над которым мы реально тряслись, часть гонорара нам пришлось пожертвовать на массовый ужин для журналистов. Этот благотворительный вечер я, наверное, запомню надолго…
Тайная вечеря происходила в крохотном японском ресторанчике, расположенном аккурат напротив гостиницы «Украина». Вместе с Гребенщиковым продукты восточной кухни дегустировали представители доброго десятка изданий: от «Известий» до «Вечерней Москвы». Гармония мира не знает границ — сейчас мы будем пить чай…
Вокруг сдвинутых столиков со скоростью ветра носились офигевшие от такой шумной компании японо-бурятские официанты. Максим Ландэ, попивая чай с жасмином, сыто улыбался. Цифры, выставленные в конце счета, подсказывали, что происходит нечто, не укладывающееся в рамки привычного. Но зато ощущение праздника присутствовало в полный человеческий рост. Для окончательного завершения пейзажа не хватало разве что поющего Никиты Михалкова и цыган с медведями. Москва гуляла…

Добродушно попивая саке, Борис Борисович нес в массы философские истины: «Поделюсь секретом. Если сильно напиться, а потом перейти на саке, то через полчаса у тебя будет чистейшая голова. Все соображаешь, что делаешь. И не теряешь при этом кайфа. Замечательная вещь… Я очень разборчивый человек. Сегодня — саке, вчера — водку, завтра — виски, послезавтра — коньяк. Просто для разного времени необходимы разные ощущения».
Несмотря на присутствие «разных ощущений», журналисты надвигались на БГ, как немецкие танки на Сталинград. Тем не менее, процесс сеяния зерен происходил строго по расписанию. Честно говоря, такой четкой работы прессы я даже не припомню. Последнее интервью Гребенщиков давал уже в машине, летящей с нехорошей скоростью в сторону Ленинградского вокзала. До отхода паровоза оставалось минут двадцать.
В этот момент интервью у Борис Борисовича брали бывалые сотрудники «МК-Бульвара»: хрупкая интеллигентная Оля Крылова и фотограф-раблезианец Гена Авраменко. Задача перед ними стояла архисложная. Поскольку в грядущем номере «МК-Бульвара» планировалась обложка с Гребенщиковым, им минут за тридцать надо было набрать вменяемого текста сразу на несколько разворотов. Оля спрашивает — БГ отвечает, Оля спрашивает — БГ отвечает. Что-то из серии «мы — последние оптимисты». Темп дикий, лидер «Аквариума» даже не успевает пообщаться по телефону.
Наконец-то перрон вокзала. Московское время — один час сорок пять минут. Тускло светят привокзальные фонари. Мы с сотрудниками «Кушнир Продакшн» устало провожаем вождя до вагона. «Ну что, Борис Борисович, легко ли давать по пятнадцать интервью в день?» — расслабленно спрашивают циничные пиарщики. Но мы явно недооцениваем собеседника. «В Париже было шестнадцать», — не без гордости отвечает чемпион мира по интервью.
Однако у русских собственная гордость. Поезд Москва—Питер только-только начинает шевелить колесами, как в него с диким криком влетают сотрудники «МК-Бульвара». У одного в руке сверкает фотоаппарат, у другого — включенный диктофон. Поверьте, со стороны это смотрелось ничуть не хуже пресловутых боевиков с любимым Гребенщиковым Брюсом Ли…
Как признавались впоследствии Крылова и Авраменко, на этот поступок у них был ряд причин. С одной стороны, они явно не успевали «набрать фактуру». С другой стороны, на их психике не мог не сказаться «эффект саке», в избытке выпитого под влиянием Гребенщикова первый раз в жизни.
Так вот. Пока мы общались с Борис-Борисовичем, журналисты, шелестя ногами, слетали к начальнику состава и приобрели два билета в заветный бронепоезд. Уже где-то в районе Крюкова журналисты разглядели на билетах чужие паспортные данные. Посмотрели внимательно при тусклом свете ночника — и глазам своим не поверили. Посмотрели еще раз. На одном из билетов черным по белому было написано: Ландэ Максим Леонидович. На втором — Гребенщиков Борис Борисович.
Как сказал какой-то гаутама, «все, что делается истинно, делается легко». Пиар-кампанию альбома «Территория» можно было считать успешно завершенной.


7. Чапаев и кислота (культурологические поиски)
Настоящее искусство возникает от пресыщенности — когда человек спокойно, забыв про все на свете, может заниматься своим делом и оттачивать каждую грань.

БГ в интервью журналу «Esquire».


Искрометный драйв, сопровождавший «Аквариум» на грани веков, продолжался и в новом тысячелетии. Спустя несколько месяцев после раскрутки «Территории» мы вновь пересеклись с командой Гребенщикова. На этот раз — в условиях, близких к абсурдным.
Дело происходило в «Олимпийском» — на фестивале «Кинопробы», организованном компанией «Real Records» в поддержку альбомов-трибьютов Виктора Цоя. В акции участвовало немало артистов, с которыми наше агентство в разное время работало: «Кукрыниксы», «Пикник», «Мультфильмы», «Би-2», «Вопли Видоплясова», «Танцы Минус», «Наив», Zdоb si Zdub, Земфира, «Мумий Тролль». Там же в «Олимпийском» выступал и «Аквариум» — с трогательной кавер-версией цоевского «Генерала».
Отсмотрев все выступления, я засобирался домой. Но… не тут-то было. Не успев попасть за кулисы, я на полном ходу врезался в Ландэ. «Стой, стой, куда ты торопишься, — начал перегораживать мне путь к отступлению директор «Аквариума». — Ну-ка, расскажи мне, как там у нас продвигаются главы?»
«Главы? — не без удивления переспросил я. — Какие-такие главы?»
По дороге в буфет у меня начала восстанавливаться смутная картина событий. За пару месяцев до этого музыканты «Аквариума» делились планами о переиздании «золотых альбомов» 80-х — 90-х годов. Вроде бы готовился выпуск антологии, сделанный в режиме «здоровой роскоши». С тщательным ремастерингом, раритетными бонус-треками и шикарными буклетами, в которые бы вошли не только тексты песен, но и развернутые истории о том, как эти альбомы создавались.
Идея, предложенная компанией «Союз», была прогрессивной. И команда, претворявшая ее в жизнь, сложилась как на подбор. Пресловутые раритеты искал коллекционер и звукорежиссер Женька Гапеев. Дизайном занимался Виктор Дербенев, ремастеринг делал Андрей Субботин. Сам Гребенщиков, ознакомившись с подобной антологией группы «Наутилус Помпилиус», решил, что тексты в буклеты писать будет именно Кушнир. Сказать об этом вовремя мне позабыли. До выхода «золотых альбомов» «Аквариума» оставалось чуть больше месяца.
На следующее утро мы в пожарном порядке встретились с Ландэ в «Китайском летчике». Когда во время завтрака директор «Аквариума» наконец-то сформулировал задачу, я не на шутку озверел. Работы было много, времени — мало, а халтурить не хотелось. Пытаясь отмазаться от уголовной ответственности, я решил использовать последний шанс, заломив за тексты нечеловеческую цену. С лицом бывалого индейца Макс сделал пару телефонных звонков и с непроницаемой интонацией в голосе сказал: «Гребенщиков согласен».
«Сильные парни, — не без уважения подумал я. — А ты, Кушнир, только что сам подписал себе приговор».
О сне отныне можно было смело забыть. Счет пошел даже не на дни. Счет пошел на часы. Нужно было слетать на дачу за архивами, в Питер — за впечатлениями, к Богу — за вдохновением. Работа закипела.
Вскоре в одном из интервью идеолог «Аквариума» благословил наше сотрудничество: «В антологии будет написанная Кушниром история создания альбомов, которую мне до сих пор смешно и интересно читать. Многие вещи я сам уже не помню, а он у всех собирает информацию».
Последовательность действий была простая. БГ звонил мне на автоответчик, оставляя график перемещений. Я ловил его по дороге из Питера в условный Хабаровск или накануне вылета из Москвы, например, в Лондон. Мы включали диктофон и начинали общаться. Вначале обсуждали новую музыку. В какой-то момент Борис Борисович плотно подсел на Magnetic Fields, High Llamas, не говоря уже о Бэке, который всегда был в числе фаворитов…
С кредитом доверия проблем, похоже, не было. После меломанского саундчека говорить можно достаточно откровенно — даже на самые, казалось бы, скользкие темы. А такие темы были.
При работе над буклетами меня всегда интересовал образ Севы Гаккеля — фактически второго по значимости человека в группе. Его виолончель украшала саунд «Аквариума», его вокал запечатлен на «Двух трактористах», а эмоциональные подпевки звучали в гимне «Рок-н-ролл мертв». Но самое главное было в другом — многими справедливо считалось, что Гаккель был одним из основных носителей духа «подлинного» «Аквариума». Тем не менее, в 87 году — на самом пике популярности группы — Гаккель покидает «Аквариум». Произошло это во время записи альбома «Равноденствие».
Мне было важно, чтобы спустя столько лет Гребенщиков откровенно рассказал свою версию этого конфликта. «Было очень тяжело — Гаккель то приходил, то уходил, — вздыхает БГ. — Я периодически его заманивал обратно, было жалко: группа-то хорошая. „Давай еще раз попробуем!“... Суть конфликтов на „Равноденствии“ состояла в том, что Сева и Дюша не очень чисто пели. На ровном месте они начинали орать друг на друга, чуть ли не до драки — вместо того, чтобы заранее выучить свои партии...»
В такой непростой ситуации журналистский кодекс обязывал меня выслушать обе стороны. Буквально через пару дней я встречался с Гаккелем в недорогом вегетарианском кафе в районе Невского проспекта. Мы были знакомы с ним, что называется, неоднократно — начиная от клуба «TaMtAm» и заканчивая его участием в изумительном проекте Сергея Щуракова «Вермишель Оркестра».
Когда за пару лет до этого я брал интервью у Щуракова и Гаккеля, Сева тщательно старался в своих ответах не упоминать «Аквариум». Я прекрасно понимал, что мое интервью с Гаккелем будет тяжелым, и на особую исповедь не рассчитывал. Но действительность превзошла ожидания. С первых минут разговора стало ясно, что Сева хочет выговориться. По-видимому, назрело. По его версии, пик человеческого кризиса в «Аквариуме» пришелся на запись композиции «Партизаны полной Луны». После его очередного вокального дубля Титов, Гребенщиков и Дюша начали вповалку хохотать. «Возможно, в тот период у меня был синдром, который соответствовал какому-то психическому отклонению, — вспоминает Гаккель. — И тогда насмехаться надо мной начинали все. Это не была реакция какого-то одного человека. Я обостренно реагировал, когда реагировали на меня. Это была моя защитная реакция, хотя порой все это напоминало паранойю». Не дождавшись окончания записи «Партизан», Сева не торопясь засунул виолончель в чехол и вышел из студии. Достало... Фактически этот поступок означал уход Гаккеля из «Аквариума». На этот раз — навсегда. В тот летний вечер 87 года Сева Гаккель спрыгнул со ступенек идущего на штурм стадионов рок-паровоза, окончательно решив для себя, чем он не занимается дальше.

«Я находился в идеальном расположении духа и безошибочно знал, что именно я делаю, — вздыхает Гаккель. — Я не связываюсь с идиотизмом... К сожалению, по прошествии двух десятилетий я все дальше ухожу в сторону от этого детектора. Но в то время я абсолютно точно знал, что это — единственно правильный путь, по которому мне следует пройти».
…Потом меня поразил Гребенщиков, который не убрал из интервью Гаккеля ни одного слова. Вообще тема БГ и внутренней цензуры заслуживает особых рассуждений. Дело в том, что фирма «Союз» выпускала антологию двадцати «золотых» альбомов «Аквариума» примерно в течение двух лет. Соответственно, раз в пару месяцев я знакомил БГ с черновиками очередных текстов. Чем Борис Борисович меня очаровывал — так это тем, что не менял в авторских материалах ни слова. Нравилось, не нравилось — внимательно читал и, как правило, соглашался. Изредка исправлял детали — например, вместо «весна 84 года» — «осень 84 года». Видимо, ценил внутреннюю свободу автора...
Такое доверие вдохновляло и окрыляло. В свою очередь, Гребенщикова развеселил мой буклет к альбому «Кострома Mon Amour», состоявший из дерзкого стеба над буддизмом, в котором я мало что понимал. «Гениально, — ознакомившись с текстом, спокойно заявил БГ и не без интереса посмотрел на меня. — О буддизме именно так и надо писать».
Я растерянно молчал, поскольку чувствовал, что с иронией явно переборщил. Писал про дацан, обряд пховы, тибетское танго, у-вэй и четки из сандалового дерева. Писал про медитируюших пациентов, у которых в районе макушки образуется дырка. А в нее, при удачном стечении обстоятельств, выталкивается сознание — словно в момент смерти.
Короче, меня несло. Но, Гребенщиков, Гребенщиков… Он этот бред внимательно читал и был в своей лояльности безупречен. Мне было с чем сравнивать. Когда за пару лет до этого я работал над антологией «Наутилуса Помпилиуса», то нередко обнаруживал в полиграфическом варианте целые фрагменты, дописанные Ильей Кормильцевым. По-видимому, поэт «Наутилуса» относился к моим зарисовкам как к качественной глине, и в порывах вдохновения лепил из нее все, что считал нужным. Гребенщиков же умел унять гордыню, пуская тексты в вольное плавание. Правда, до поры до времени.
К сожалению, с цензурой мне все-таки пришлось столкнуться. Произошло это в тот момент, когда я почувствовал себя свободным человеком. Совершенно расслабился, позабыв любимое Гребенщиковым высказывание из Лао-Цзы: «любую победу следует встречать похоронной процессией».
Гром грянул внезапно — во время редактуры текста о «Русском альбоме». Этот период творчества Гребенщикова я особенно люблю и поэтому постарался создать максимально многогранный текст. Пытаясь разобраться в источниках вдохновения «Аквариума», я воспользовался кухонными откровениями БГ.
«Концерты сопровождались огромным количеством кислоты, которая поглощалась тоннами, — вспоминал Гребенщиков о своих трансфизических переживаниях начала 90-х. — У музыкантов глаза становились как у кроликов. И им открывались новые пространства: „Electric Ladyland“, „Revolver“, „Magical Mystery Тour“. И как бы становится понятно, что подобную музыку и нужно делать… Кислоту мы начали кушать тоннами еще в 92-м году. Тогда я нашел одного фантастического немца-сталиниста, который в обмен на бюстики Сталина выдавал нам мешки кислоты. И „Аквариум“ этой кислотой был сплочен».
Прочитав эту часть текста, БГ обвел ее черным маркером и совершенно спокойно зачеркнул. «И почему ты это зачеркнул?» — вежливо спросил я. «Пропаганда наркотиков», — бесстрастным голосом психоаналитика ответил основатель «Аквариума».

Я чуть не свалился со стула. Поскольку подобная кастрация случилась в моей врачебной практике впервые, я не знал, как реагировать. Ну хорошо, пусть в тексте присутствуют мотивы из книги «Чапаев и пустота» — в духе идеологии произведений Пелевина. По сути, ничего принципиально нового. Сейчас и покруче издают. Что называется, с подробностями.
…Конфликт интересов был налицо. Я попытался вступить в цивилизованную полемику и напомнил Гребенщикову его интервью — начиная от откровений в «Аргументах и фактах» и заканчивая многочисленными глянцевыми журналами.
«Я пробовал многое. Героин, правда, не пробовал, — признавался БГ где-то в районе 97 года. — Я пел на кокаине очень давно и проверил: когда пою, мне кажется, что это замечательно. Но как только это слышишь на трезвую голову, то сразу все становится ясно. Обкуренные люди могут часами сидеть и играть три ноты. И они считают, что это астрал. Но это не астрал, а три очень плохо сыгранные ноты».
К сожалению, наша дискуссия не закончилась ничем конструктивным. Разве что после покореженного текста «Русского альбома» редактура стала более жесткой. Ничто не вечно под Луной. Я кожей чувствовал чье-то влияние, которого раньше отродясь не было. Словно какой-то «добрый» ангел начал нашептывать Гребенщикову нечто деструктивное — прямо клавишами на ухо. В тот момент я даже не догадывался, что ждет меня впереди.
Ранним январским утром 2003 года я получил от БГ электронное письмо следующего содержания: Высылаю тебе твой текст по «Любимым песням Рамзеса IV» с рядом резких корректив. Как-то текст у тебя получился мрачным и скандальным. Все было не так плохо…
Комментарии Борис-Борисовича меня не на шутку озадачили. Цитирую. «БГ-Бэнд» мог бы существовать и дальше, если бы они выносили друг друга, а не дрались, как только я выйду из комнаты, — описывал события 92 года Гребенщиков. — Березовой пил невыносимо, Петя Трощенков интересовался только собой, а Сакмаров что-то не поделил со Щуром и уговорил меня не играть с ним… После чего и последовала наша встреча с Титом… А то получается, что я интригами окончил «БГ-Бэнд». Это не в моем стиле, я прошу прощения!

Если исходить из этого эмоционально послания, действительно, «все было не так уж плохо». Кто бы спорил? Лично я спорить не стал, внеся в текст про «Рамзеса IV» все необходимые правки. Антология ведь позиционируется как авторизованная — т. е. отражает позицию группы «Аквариум». И взгляды группы «Аквариум». А я — только ретранслятор. Нет проблем.
Ни сном, ни духом я не догадывался, что это были только цветочки. На б[о]льшие катаклизмы у меня не хватало воображения. Ягодки прибыли по электронной почте на следующий день — в форме радикальной рецензии на текст про «Пески Петербурга». Начав читать письмо, я понял, что Борис Борисович вышел в ночной овердрайв. Целую бурю эмоций в его креативном мозгу вызвала неосторожная фраза о том, что «коллективное сознание и ансамблевое мышление раннего „Аквариума“ были естественной преградой для личных амбиций лидера».
Реакция Гребенщикова превзошла все ожидания. Какое, на хер, коллективное сознание? Какие, на хер, амбиции лидера? — перешел в область ненаучной полемики Борис Борисович. — Много было коллективного сознания и ансамблевого мышления на записи «Табу»? Когда из «Аквариума» был только Сева, пролежавший в студии три месяца за роялем? На «Радио Африке»? На «Детях декабря» и «Дне Серебра»? «Гипер-на-хер-Борее»?
Я ознакомился и с другими особенностями авторского стиля БГ-прозаика, ранее наукой не изученными. Учтивые выражения типа «я, может быть, неясно выражаюсь» перемежались вопросами из серии «можно осведомиться, что означает эта фраза?»

Мое первое ощущение было сродни тому, что вот он, такой неожиданный и нелепый момент истины. Похоже, я получил чистую, неотфильтрованную информацию о чем-то важном. Это вам не эзопов язык и не цитаты из Лао-Цзы, за которыми можно надежно укрыться. Это не просветительство дремучего русского сознания, выстроенное на переводах Дилана, Болана, Бирна или на цитировании риффов Патти Смит и Talking Heads. Оказывается, и Борис Борисович порой воспринимает мир, что называется, неконцептуально. Как говорится, Бог дал — Бог взял.
И вообще, может быть, все гораздо проще. Может, этот пиздец вовсе не следствие душевных пожаров растаманов из глубинки? Может, у «Аквариума» в январе банально нет концертов? Каждый, как говорится, волен думать по-своему.
«Ты хотел добраться до глубин подсознания Гребенщикова? — спросил я себя на следующий день. — Ты хотел добраться до сути „Аквариума“? Ну вот, теперь ты эту суть ощутил. И что? Ты счастлив? Now lets kill this fucking band?»
Все эти риторические вопросы так и остались без ответа. Очарование сменялось разочарованием. Мир вокруг начал приобретать фактуру сна. Последние тексты для антологии дописывались мною по инерции.


8. Неизвестные факты из биографии Элвиса Пресли
Тот, кто в свое время стал легендой, стремится этой легенде соответствовать.

Виктор Гюго.


Когда-то БГ презентовал мне книгу своих стихов, подписав ее следующими словами: «Александру с искренним восхищением от ясности понимания ценности культуры».
Несмотря на идеологические разногласия, мы продолжали интенсивно общаться. Как-то во время вылазки в Лондон я узрел в книжном магазине на Оксфорд-стрит настоящее чудо полиграфии — мемуары Билла Уаймана. Воспоминания басиста Rolling Stones были заведомо политкорректными, но дизайн и полиграфия оказались выше всяких похвал. Тысячи фотографий, бэджики, синглы, архивные вырезки, неоплаченные счета, телеграммы — короче, вся королевская пыль Rolling Stones. Собранная с любовью и рассмотренная под увеличительным стеклом, эта пыль казалась мне золотой.
Во время очередного завтрака с БГ я осторожно показал ему полиграфический шедевр Уаймана. Борис Борисович потерял к беседе всяческий интерес, нежно рассматривая каждую страничку. Казалось, он перестал дышать. По-человечески все было понятно. Сколько раз лидер «Аквариума» с пиететом упоминал «Стоунз»? Не счесть. В особенности Гребенщиков любит гитариста Кейта Ричардса, ласково называя его не иначе, как «этот волчара». Глядя на питерского «степного волка», трепетно перелистывающего книгу Уаймана, я чувствовал, что это тот самый случай, когда награда нашла героя.
Я для приличия подождал некоторое время, а потом все-таки решился оторвать патриарха от научно-исследовательской деятельности. «Собственно говоря, эта книга — подарок тебе», — опустив глаза в пол, негромко сказал я. Последовала неловкая пауза, после чего Гребенщиков извлек откуда-то из-под гланд: «Бля-я-ядь!»
Мне понравилось. Это было по-честному. Это было по-настоящему. Теперь можно переходить к делу.
Я предложил БГ сделать подобный фолиант про «Аквариум». А чем мы, собственно говоря, хуже? Полиграфия в стране уверенно выходит на европейский уровень, а российские дизайнеры порой могут переплюнуть полеты фантазии самого Уорхола… Да кого угодно наши дизайнеры могут переплюнуть. Тем более, у них есть одна особенность, которая порой творит чудеса. В отличие от европейских мастеров, они, как правило, не имеют дурной привычки читать тексты. Другими словами, текст отдельно, дизайн отдельно. Хотя порой из этой абракадабры случаются настоящие прорывы.
Меня опять понесло. Дальше я начал рассуждать про фактуру. Книгу про «Аквариум» могут писать два автора. Один — москвич, а второй — питерец. Не секрет, что в этих двух городах «Аквариум» воспринимают по-разному. В Питере «Аквариум» более домашний, родной, кухонный. На местных концертах списки приглашенных «друзей группы» могут зашкаливать за пару сотен персон. В Москве «Аквариум» более социально значимый: презентации, пресс-конференции и Центральное телевидение. Лужники, Кремль, МХАТ и «Олимпийский». В Питере лучше забаррикадироваться дома, курить траву и думать о красивой смерти. В Москве — встречаться с Сурковым и Грызловым, получать ордена-медали в области литературы и искусства.
Я знаю отношение Борис Борисовича к столице. «Родись я в Москве, будь у меня больше денег, больше влиятельных друзей — возможно тогда „Аквариум“ повторил бы путь „Машины времени“, — исповедовался лет двадцать назад Гребенщиков. — Искушений там много. Телевидение — абсолютное искушение».
Обо всем этом стоило писать. Короче, насчет «толстой книги», а также питерского и московского авторов я БГ убедил. Презентация проекта уложилась минут в тридцать. Я примерно столько и планировал…
С питерской стороны я порекомендовал в качестве автора гребенщиковского приятеля Лешу Рыбина, легкий стиль которого мне нравился в книгах про историю раннего «Кино». В основе московской части фолианта могли лежать мои главы, взятые из «100 магнитоальбомов» и антологии «золотых» дисков «Аквариума». «Чтобы добро не пропадало», — по-хозяйски добавил я.
Сказано — сделано. БГ нашел издателя, я переслал Рыбину электронные версии текстов и больше в работу не вмешивался. Мне казалось, что книжный период в моей жизни завершился выпуском энциклопедии «100 магнитоальбомов советского рока». Это действительно был стресс длиной в пять лет. Поэтому я искренне считал, что все свои песенки уже спел. Пусть теперь поют другие.
…Книга с условным названием «Сны о чем-то большем» виделась издателям праздничным подарком к грядущему 50-летию Гребенщикова. Мне же было безумно интересно, во что превратит мой авторский беспредел тандем БГ—Рыбин. Фактически я отдавал материал в неизвестность, как ребенка — чужим людям. То ли на растерзание, то ли под талантливую переделку. Какими получатся питерские литературные ремиксы, не знал никто. Я немного волновался и суетился. Как выяснилось впоследствии, не зря.
Через пару месяцев в Москву по делам приехал Макс Ландэ. Сели попить чай, поболтать о разном. Макс сказал, что книга получается очень странная. Что личность директора «Аквариума» в ней вообще не упоминается, а из моих текстов там осталась в лучшем случае половина. Мол, БГ решил всё переписать по-своему. «И на хера он тогда утверждал и редактировал тексты антологии? — недоумевал я. — Похоже, очень дурная история…»
Потом я вспомнил, как недавно мне прислали подстрочник красноярской пресс-конференции «Аквариума». На вопрос про достоверность антологии Борис Борисович ответил, что эти тексты — гибрид правды и выдумок Кушнира. Я настолько охуел от подобной версии изложения событий, что решил сделать в своем сознании срочный аборт этой информации. Говоря попроще, delete.
Второй аборт я сделал, прочитав в одном из музыкальных журналов интервью с БГ, из которого узнал, что лидер «Аквариума» редактирует книгу о собственной группе, которую «уже месяца полтора пишет Леша Рыбин, гитарист группы „Кино“». «Клёво-то как, — подумалось мне. — Как пел другой автор, „долгая память хуже, чем сифилис — особенно в узком кругу“».
…Когда издатель ознакомил меня с макетом «Снов о чем-то большем», я ощутил, что мои худшие прогнозы сбылись. Все «острые углы», которыми я гордился в антологии (равно как и демократизмом заказчика), из текста оказались убраны. Времена, как пел Боб Дилан, и вправду меняются…
Теперь «Сны о чем-то большем» напоминали бронзовый памятник «Аквариуму». Полиграфия книги была на уровне, но тексты оказались какими-то политкорректными. Самолюбие грел лишь копирайт на последней странице — «Автор идеи — Александр Кушнир». Я прекрасно понимал, что от самой идеи там осталось немного. Поэтому не сильно удивился, не обнаружив в дешевом издании книги упоминания про «автора идеи». Наверное, во время верстки одна строка случайно рухнула.
Потом меня не пригласили на презентацию «Снов о чем-то большем» в Дом книги на Новом Арбате. Хозяин — барин. А хозяин ставил на книгах автографы и готовился отмечать пятидесятилетие большим концертом в Кремле. Я подошел к имениннику и искренне поздравил с выходом книги. Мне показалось, что в тот момент Борис Борисович общался с окружающей флорой и фауной как-то по инерции. Возможно, я ошибаюсь…
Но светлые полосы в жизни все-таки преобладают. Весной 2006 года люди, приближенные к студийным делам «Аквариума», начали рассказывать удивительные вещи. Мол, впервые за много лет Гребенщиков записал необыкновенный альбом. Всем альбомам альбом. Называется «Беспечный русский бродяга». Очень хотелось верить, что это правда. Поскольку в последнее время БГ, как мне казалось, страдал синдромом графомана — записывал в студии абсолютно все, что крутилось у него в голове. Когда я попытался с ним обсудить эту тему, он честно признался: «Да, это так. Потому что мне это интересно». Let it be.
Буквально через несколько недель меня пригласили на закрытую презентацию «Бродяги» в небольшой клуб «Дума». Я решил пойти — обещали акустический сет, состоящий из новых песен. Интересно.
…Начало акции впечатляло. На экранах крутился трансовый графический клип «Шумелка» — сразу возникло впечатление, что для «Аквариума» начался новый творческий этап. Неожиданно солнечный техно-саунд — из серии «охуенное круче лучшего». Особенно меня впечатлили звучавший из динамиков реанимированный боевик «Скорбец» и приджазованная психоделическая композиция «Неизвестные факты из биографии Элвиса Пресли». Это было похоже на очередной «аквариумовский» «White Album». Лихая незакомплексованность сознания БГ, смешавшая все стили и жанры — своеобразный вызов, как «молодой шпане», так и «легендам русского рока». Это был реальный прорыв…
Как оказалось впоследствии, подобные бурные эмоции были не только у меня. Все бродили по «Думе», впечатленные увиденным/услышанным. «Такое ощущение, что Гребенщикова снова запихали в шкаф из соловьевской „Черной розы“ и держали там продолжительное время на неизведанных доселе препаратах, — написал позднее в «Афише» Макс Семеляк. — Ощущение, что и говорить, приятное».
…Очарование от праздника закончилось так же быстро, как и началось. Пресс-конференция в клубе «Думе» представляла попытку БГ не раздражаться в ответ на риторические вопросы неподготовленных журналистов. Иногда ему это удавалось. Сценария у конференции не было. Драматургии не было. Даже импровизации — извечного козыря вождя «Аквариума» — в тот день тоже не было.
«Ну что, Максим, будет Боря сегодня играть на гитаре?» — спросил я у стоявшего у стойки бара Ландэ. «Захочет — будет, — уверенно ответил директор «Аквариума». — А не захочет — значит, не будет».
Ответ боевого приятеля удовлетворил меня своей обстоятельностью. Как говорил Толкиен, у эльфов нельзя спрашивать совета. Они скажут: и да, и нет.
Ровно в этот момент Гребенщикову надоело экономить энергию и делать вид, будто он отвечает на вопросы. Музыкант бросил молящий взгляд на организаторов. «Гитару мне, гитару», — читалось по диагонали в его любознательных зрачках. Но организаторы стояли к нему спиной, рассказывая друг другу какие-то бытовые веселости. Пауза в клубе провисла секунд на тридцать… Я, может, слишком впечатлительный, но мне показалось, что в эти мгновения жанр «доверительной пресс-конференции» деградировал как класс. Ведь Гребенщиков не тот человек, который будет прерывать чужую беседу. На гитаре он так и не сыграл. И не спел. Жутко расстроившись «за страну» и за вопиющее несоответствие ожиданий результатам, я поплелся домой.
Буквально через пару недель мои дурацкие мысли прервал телефонный звонок Димы Диброва. Он в тот момент работал на РТР в культурологической программе «ПроСвет». Боевое задание от главного антрополога страны звучало следующим образом: через неделю провести презентацию нового журнала «ПроСвет» — с участием Диброва и Гребенщикова, которые красовались на обложке первого номера. Я выслушал Диму и обрадовался. Семь дней — это куча времени. И мы сели на телефоны.
Менеджмент Диброва настаивал на проведении пресс-конференции на втором этаже клуба «Б2». Я решительно возражал. Там в разгар будничного дня шумно, и вообще проходной двор. Но заказчик, как известно, всегда прав. В итоге они получили то, что хотели.
В жаркий июньский день кондиционеры работали вполсилы. У звукотехника не было батареек для микрофонов, и он побежал, спотыкаясь, на Тверскую — покупать «пальчики». Дело было за несколько минут до начала. Порепетировать и скоординировать действия нам не удалось — по соседству с президиумом громко чавкали случайные посетители. Время было обеденное. Ничего, мы прорвались.
На презентацию мультиформатного издания приехало с добрый десяток телекамер. После моей вступительной речи микрофоном и вниманием прессы завладел супертандем Гребенщиков—Дибров. «В течение телевизионного сезона мы с Борисом всячески помогали тем людям и музыкантам, которые заслуживают уважения, но почему-то обделены вниманием большинства СМИ, — начал предвыборную речь популярный телеведущий. — Все это вылилось в журнал „ПроСвет“, созданный для того, чтобы люди, не подверженные влиянию Верки Сердючки и „Дискотеки Аварии“, смогли создать свой маленький остров света».

«Кстати, когда вложенный в журнал DVD вставляешь в компьютер, через некоторое время все вокруг начинает светиться», — мечтательным голосом произнес Гребенщиков.
Журналисты заулыбались. Дальше пресс-конференция пошла как по маслу. Когда Дибров начал рассуждать о позициях журнала на рынке, БГ прервал его монолог вдумчивой репликой: «Слово „позиция“ я воспринимаю только в контексте „Камасутры“».
В ответ Дибров в полемическом азарте назвал своего партнера «гениальным». «Сам гениальный», — сурово отрезал Борис Борисович. Затем у Гребенщика спросили о его радиопередаче на «Радио России» и об отношении к современным масс-медиа.
«Я считаю телевидение презренным, не достойным человека, — вмиг посерьезнел мэтр. — Я хочу смотреть программы, когда хочу, а не в перерывах между рекламными блоками. Вот Дима очень любит телевидение, а я очень давно уговариваю его бросить это дело. Вот сейчас доотговаривал до отпуска…»
Но, как выяснилось через месяц, отпуск пришлось брать не Диброву, а Гребенщикову. Внезапно лидеру «Аквариума» потребовалась операция на глазах. Она прошла успешно, но концерты группы на ближайшие полгода были отменены. Затем ситуация постепенно нормализовалась — по крайней мере, в отношении здоровья. Последовавшие за этим откровения бывших жен и друзей БГ на федеральных телеканалах — скорее всего, тема отдельной книги.
…Вспоминаю, как мы пересеклись с Борис-Борисовичем в пресс-центре на Васильевском спуске, где наше агентство занималось медиа-поддержкой «MTV Russia Music Awards». В рамках мероприятия Константин Львович Эрнст рухнул перед Гребенщиковым на колени и вручил ему приз «Легенда русского рока». Почему-то вспомнились написанные БГ в далеком 82-м году строчки «Двадцать лет — это ерунда, но сколько мастерства мне дали года. / Не играй я на гитаре, а стой у станка, / Мне давно бы дали ветерана труда». Что-то в этом роде в итоге и получилось…
За кулисами после пресс-конференции мы обменялись мнениями о музыкальных новостях из холодной Америки. По привычке рассказали друг другу о паре десятков групп, названия которых, наверное, никто не знает — кроме интернет-маньяков, Троицкого и Сапрыкина. Я поведал веселую байку о том, что когда лохи критикуют «Кушнир Продакшн» за текучку кадров, я привожу в пример скорость изменения состава «Аквариума». Вот, мол, где текучка — так текучка. Музыканты сменяют музыкантов. Директора сменяют директоров. Администраторы сменяют администраторов. И ничего страшного: живут люди, эволюционируют, играют концерты, записывают альбомы, празднуют юбилеи.
Борис Борисович выслушал этот поток сознания, мудро улыбнулся и произнес: «Все правильно. Потому что все, что течет, — то живет».



Следующий фрагмент книги «Хедлайнеры», подглавы из главы Земфира.